– Угу, – Кэм шмыгает носом.

– Ну и хорошо. Обе мамы здесь, и твой папа, Кэм, и Ланкастеры.

Кэмерон берет меня за руку и сжимает ее. Я сажусь на столик, подруга стоит рядом со мной. Мы смотрим на экран, врачи обкладывают чем-то шею Мейсона, потом фиксируют ее, ребята из команды стоят поодаль полукругом.

У меня дрожат ноги.

– Как мама? – спрашиваю у отца.

– Она напугана, – честно отвечает он. – Мы все напуганы. Но мы вместе, и это самое главное. Мейсон знает, что мы с ним, даже если мы сейчас все в разных местах.

Я шмыгаю носом. И тут на поле появляется Ноа. Судья пытается остановить его, но он спорит, и тут Ноа замечает тренер. У меня перехватывает дыхание. Тренер, подбежав, что-то говорит Ноа, тот в ответ хлопает его по плечу и бежит к зачетной зоне.

– Что он делает? – шепчет Кэмерон, и я мотаю головой.

– О чем ты, детка? – не понимает папа.

Ноа хватает камеру справа от стойки ворот, поворачивает ее, экран делится на две части, и на одной из них появляется лицо Ноа.

Комментаторы перестают трещать о траектории удара Мейсона и начинают обсуждать, что же такое делает квотербек номер один. Они не понимают. А я понимаю.

Потому что, если Ноа уверен, что с Мейсоном все в порядке, он посмотрит прямо в камеру – мне в глаза – и кивнет.

И он кивает.

Внутри меня будто что-то разламывается, а потом срастается обратно. Я падаю на диван, слезы текут по щекам.

– С ним все хорошо, – хриплю я.

– О чем ты, милая? – доносится до меня голос папы.

Кэмерон резко поворачивается ко мне:

– Откуда ты знаешь?

– Ноа, – объясняю я им. – Он дал мне знак. Он дал мне понять, что с Мейсоном все в порядке.

Кэм, вся в слезах, плюхается рядом со мной.