Моя сестра кашляет, ее голос становится тише.

– Да, папа.

– Я мог бы позвонить, узнать насчет…

– Ты что, шутишь? – вмешиваюсь я.

Голова сестры поворачивается в мою сторону, но отец спокоен и невозмутим. Он пережевывает стейк, запивает глотком воды и только после этого начинает говорить.

– Что-то не так, дочка?

Из меня вырывается невеселый смешок, затем второй, и я отодвигаю свой стул.

– Да. Что-то не так. Что-то совсем не так! – воздух с шипением выходит из моих легких. – Мы сидим за гребаным обеденным столом, за который не садились почти двенадцать лет, ведем милую семейную беседу о перспективах поступления и стажировке на Бродвее, как будто мы обычные люди. Но это не так. Все, что происходит, ненормально! Я сижу взаперти в доме, который больше не является моим домом, в комнате, которая была до восьми лет, до того, как меня отправили, словно почтовую открытку, в особняк и бросили одну. И ты хочешь сидеть и болтать о школе и стажировке на Бродвее, как будто это, черт возьми, имеет значение, хотя на самом деле все не так! – Мой взгляд скользит к Бостон и возвращается к отцу. – Перестань говорить с ней о танцевальной школе, в которую она никогда не сможет поступить. Я знаю это, она знает это, ты знаешь это. Твоя дочь либо умрет к осени, либо будет заперта в подвале где-нибудь на юге.

– Роклин! – гремит он.

– Это правда! Если не она, то я, а может быть, даже мы все, раз уж ты решил, что это блестящая идея – собрать нас всех в одном месте. С таким же успехом ты мог бы сам поджечь фитиль.

– Следи за своим тоном, дочь.

Я должна, но не могу. Гнев и много других чувств кипят во мне, плавятся и перемешиваются, и я, черт возьми, схожу с ума.

– Я заперта в этом доме, папа, меня отвозят только на занятия, которые я обязана посещать, потому что я Ревено. И все по той причине, что кто-то наблюдает за нами, как коршун, и ты не можешь понять, кто это, но ты не позволяешь мне помочь.

– Это не твоя забота.

– Это моя жизнь! И сейчас эта жизнь проходит мимо меня.

Его зрачки сужаются, и он говорит медленно:

– Я обо всем позабочусь. Это не навсегда. Это временные трудности.

– Я хочу вернуться домой. Я хочу вернуть свою жизнь. Это все чушь собачья, и ты это знаешь.

– Чушь собачья, дорогая дочь, – это то, что ты меня не слушаешь, – на его лице мелькает предупреждение, от гнева морщины на лбу становятся глубже, отчего отец кажется старше. – Ты убегаешь бог знает куда, делаешь бог знает что, бог знает с кем. Я этого не допущу, пока твоя безопасность под угрозой.