– Простите!

Я осушаю стакан тремя долгими глотками и с громким стуком опускаю его на стойку.

– Тогда не ругайся. В любом случае будет проще, если мы не станем разговаривать.

– Конечно, Эллис, – его голос звучит устало, – как пожелаешь.

Я выхожу через заднюю дверь, и в этот же момент из динамиков начинает звучать Принс. Раздаются первые аккорды песни, и все, кажется, одновременно понимают, что случилось.

Поцелуй.

– Оххххххх… – Такер встает из-за стола, за которым складывал салфетки. Его бедра будто движутся без его позволения, он улыбается мне дьявольской улыбкой и манит пальцем. Я его игнорирую, но не двигаюсь с места. Если я попытаюсь, он пойдет за мной.

Такер поет мне первые строки, но я продолжаю хмуриться.

– «Тебе необязательно быть красавицей, чтобы меня заводить». – Его голос звучит высоко, и он делает такое лицо, какое, я думаю, он считает сексуальным.

Он двигает головой из стороны в сторону в ритм мелодии и в танце приближается ко мне.

– «Мне нужно лишь твое тело, детка…»

Такер кладет ладонь мне на бедра и заставляет раскачиваться вместе с ним. И так как Принс еще более заразен, чем простуда, я начинаю танцевать. Диксон включает звук на максимум и движется к нам. Он подхватывает стеклянную вазу и притворяется, будто это микрофон. Сэндри покачивается, собирая цветочные украшения. Бен берет ее за руку и притягивает к себе. Теперь мы все танцуем.

Я все еще хмурюсь, но танцую. Делаю вид, будто меня это не задевает, будто я не веселюсь.

Пока не начинается припев и я не присоединяюсь ко всем остальным, рассылая под музыку воздушные поцелуи. И теперь я улыбаюсь. Невозможно танцевать под Принса, если главным движением в танце не становится покачивание бедрами. Думаю, в этом весь смысл его музыки. Я помню сотни дней, когда Принс был саундтреком к нашей жизни.

Бен крадет поцелуи у Сэндри. Диксон поет максимально высоко, пытаясь крутиться. Такер играет на воображаемой гитаре. Истон пытается сесть на шпагат.

Я смотрю на Истона. Он от меня на расстоянии вытянутой руки. Сэндри гладит его по щеке, и я отвожу взгляд.

Музыка меняется на еще одну песню Принса, но чары уже разрушены. Все возвращаются к своим делам, и я вижу широкую спину Истона, идущего к Диксону.

Такер закидывает руку мне на плечи, и я сажусь рядом с ним за круглый стол перед огромной охапкой белого льна. Он складывает салфетки, превращая плоские квадраты в ослепительных белых лебедей.

Я беру свой квадрат и складываю.

– Это не лебедь, – говорит мне Такер.

– Почти лебедь, – отвечаю я, глядя на творение своих рук. Это не почти лебедь – это почти сгусток.

– Это утка, и ты об этом знаешь, – он хмурится. – Зачем ты корчишь такую мину? – Руки Такера ловко скользят по ткани.

– Я не корчу мину.

– Ты ночевала у бабушки? – спрашивает он.

– Нет. За мной приехал Диксон и отвез поужинать. Я спала здесь. А что?

Он задумчиво хмыкает, а потом добавляет к стае готовых лебедей еще одного.

– После бабушки ты всегда угрюмая.

– Неправда! – Может, и правда, но я не хочу, чтобы он об этом говорил. Не хочу, чтобы вообще кто-то об этом говорил.

– Тэнни тоже там была?

Я издаю звук, означающий «да», и смотрю, как Диксон двигает динамик к танцполу.

– А бабушка? – продолжает Такер.

Он пытается что-то разузнать, и это действует мне на нервы.

– Была ли моя бабушка у себя дома? – повторяю я так, чтобы он услышал, насколько дико это звучит. – О чем ты пытаешься спросить?

Такер смотрит на меня, потом – на салфетку.

– Вы говорили о твоем отце?

Я так сильно прикусываю внутреннюю сторону щеки, что чувствую вкус крови.

– Да.

Он продолжает:

– Ты собираешься поехать…

Но Истон не дает ему закончить предложение:

– Оставь ее в покое, Так.

Он берет плитки из кучи рядом со столом, за которым мы сидим. Составленные вместе, они превратятся в танцпол. Сэндри умоляла Бена оставить его навсегда. Но Бен не согласился – что-то там насчет стоимости перепродажи и инвестиционной недвижимости.

Мне не нравится, что Истон пытается поругаться с Такером вместо меня. Он мне не нужен. Я завязываю салфетку в узел вместо того, чтобы сложить из нее утку.

– Я к ней не пристаю, – пытается объяснить Такер, – она…

– Просто отстань, – говорит Истон, перенося плитки. Будто в том, что он меня защищает, нет ничего особенного. – Если она захочет увидеться с отцом, то увидится!

– Если уж мы заговорили, от кого, по твоему мнению, я должен отстать, чем ты собираешься заняться, когда закончится лето?

Я смущенно смотрю на Такера и Истона.

Истон бросает на Такера разгневанный взгляд.

– Заткнись, – его голос звучит напряженно, – и оставь Эллис в покое.

Я проглатываю слова, что наполняют мой рот, и открываю его лишь тогда, когда уверена, что мой голос прозвучит спокойно.

– Мне не нужно, чтобы ты меня защищал. У меня есть голос.

– Я… – Истон прекращает делать то, что делал, у него на лице отражается удивление. – Я не… я просто…

Правда в том, что Истон знает: я не хочу разговаривать с папой. Конечно, он знает. Он ведь там тоже был. Истон злится так же, как и я. Но отец по-прежнему остается мне отцом, и гнев, что приходит вместе с разговором о нем, принадлежит мне.

Я намеренно произношу с досадой, будто расставляя точки над «i».

– Просто не надо. Мы не друзья. Мы не разговариваем. Просто прекрати.

Истон открывает рот и тут же его захлопывает. Потом снова открывает и…

– Эллис, – кричит мне Бен. У него в руках высокий деревянный столб. – Не поможешь?

Только тогда я замечаю взгляды, обращенные на нас. Друзья Олбри, пришедшие помочь, сразу возвращаются к работе, а Такер лишь качает головой и крутит очередную салфетку.

Как глупо.

– Подержишь прямо? – Бен протягивает мне темный деревянный столб.

Он заталкивает его в отверстие, пока я помогаю держать вертикально, и отступает на шаг назад, чтобы взглянуть на свою работу.

– Отлично, – говорит он мне, стряхивает пыль с ладоней и кивает в сторону следующего столба.

Я поднимаю его и, когда Бен прокашливается, понимаю, что услышу нечто большее, чем просто «отлично».

– Ты весьма сурова с Истом.

Не знаю, что ему ответить. Я не могу рассказать ему о том, что накопилось у меня на сердце и ожесточило его, подняв такие высокие стены, что мне, наверное, через них уже ничего не увидеть. Но, как обычно и бывает с отцом Истона, он не тратит время, притворяясь, будто не знает, о чем я думаю.

– Он тебя сильно обидел, знаю, – говорит Бен и погружает столб в отверстие. – Но ведь и ты его сильно обидела.

«Он обидел меня сильнее», – хочется мне сказать, но даже я слышу, насколько капризно это звучит.

– Много чего случилось.

– Ага! – Бен поднимает очередной столб. – Я знаю, что произошло с копами. Я же юрист твоего отца. – Он подмигивает мне, пытаясь придать разговору легкость. – И я знаю, что ты не хотела ехать в Сан-Диего. Но никто так не хотел, чтобы ты не уезжала, как Истон.

Мы переходим к следующему столбу рядом с подпорной стенкой, и мне хочется назвать Бена лжецом, но я не могу подобрать слова. Истон хотел, чтобы я уехала.

– Истон воспринял твой отъезд очень тяжело. Я не говорю, что он прав или что ты не несчастна. Но, мне кажется, тебе следует помнить, что больно было не только тебе.

– Я знаю.

– Конечно, Эл, ты об этом знаешь. Но, мне кажется, ты видишь только свою боль.

Я закрываю глаза, когда мы ставим в яму последний столб. И именно тогда я слышу:

– Привет, Ист!

Мне знаком этот голос. Я оглядываюсь и вижу ее: блестящие волосы, широкая улыбка – Сара.

20

20

Шестнадцать лет

– Ну, долго ты там еще? – простонал Такер из-за двери ванной комнаты и затопал ногами, словно дитя, которому велели идти к себе в комнату.

Я покрыла веко блестящими тенями и отступила назад, всматриваясь в свой макияж.

– Я почти закончила.

Он стукнулся лбом о стену.

– Ты уже говорила это двадцать минут назад.

Не обращая на него внимания, я в сотый раз поправила помаду. Темный цвет кровоточил в уголках.

– Нам пора. Хэллоуин – это угощения, – с глупой ухмылкой заявил Такер. – Дети получают конфеты, а мы… – Его лицо будто намекало на что-то. Я вытолкала его из ванной.

– Ты думаешь, что сегодня вечером найдешь угощение?

Такер вздохнул и выпрямился, выставив вперед широкую грудь, прикрытую римской тогой.

– Моя дорогая Эллис, угощение – это я.

Рядом с Такером высунул голову Диксон и нахмурился при виде моего макияжа.

– Это что, гусеницы?