Я попыталась ответить ему улыбкой, но она задрожала.

– Но я не хотел, чтобы мы с тобой говорили об этом. Или, вернее, только об этом.

В моей голове замигали предупреждающие огоньки, и я нарочито поежилась.

– Мне не пришло в голову надеть спальный мешок. Так что придется возвращаться в тепло, чтобы оттаять. К тому же у тебя скоро семейный ужин, тогда… увидимся позже?

Адам явно не хотел отпускать меня, но я больше не могла сказать ни слова. Я продолжала улыбаться, пока не закрыла за собой дверь и не задернула занавеску, после чего рухнула на пол.

Рыдания сотрясали все мое тело. Их громкое эхо носилось по комнате. Они будто сами себя подпитывали, набирая мощь и скорость, пока я не заставила себя зажать рот обеими руками. Я пыталась приглушить этот звук, сдержать слезы и судорожные вздохи, но ничего не получалось.

Какое же я чудовище, если мне стало не по себе, когда Адам рассказал о своих родителях? Мне бы радоваться за него, за них, а особенно за его маму. Если у его семьи появился шанс воссоединиться, мне следовало бы прыгать от счастья.

Но я не была счастлива.

В тот момент, когда он произнес слово «примирение», мою грудь словно пронзили кинжалами, и они проникали все глубже, до самых костей. Мне никогда не жить в такой семье. Разбитая семья Адама была крепче, чем моя когда-либо в полном составе. Они постепенно замазывали трещины. Скоро его отец вернется домой, и я стану еще более одинока, чем до появления Адама. Эта мысль была настолько невыносимой, что я давилась ею.

Я не слышала ничего, кроме отчетливого звука собственного горя. Я не слышала ни скрипа открывающейся двери, ни приближающихся тихих шагов. Когда чья-то рука легла мне на плечо, я даже не подняла глаз, а свернулась калачиком и зарылась лицом в плечо.

Нежный аромат сирени проник в мои чувства, прежде чем глаза или уши узнали Шелли. Даже когда я поняла, кто сидит на корточках и гладит меня по волосам, я не могла отпустить ее. Я была слишком несчастна, чтобы отвергнуть какое-либо утешение, ведь мне так редко его предлагали.

В мое страдание вторглась неожиданная мысль. Шелли была обделена почти так же, как я. Ни семьи, ни постоянной работы, ничего, кроме отца и тех крошек привязанности, которые он ей дарил.

Медленно, мучительно медленно, но мои рыдания стихли. На смену отчаянию пришла усталость. В сознании стали проступать такие мелочи, как нефритовая подвеска на ожерелье Шелли, впивающаяся мне в щеку, неудобно согнутая нога, ноющие мышцы рук, стискивающих ее рубашку, и легкие судороги. Другие случайные вещи. Любая из них сама по себе была бы недостаточна, но, появившись вместе, они вернули мне способность мыслить, помогли оценить ущерб, нанесенный моими слезами. Промокшая рубашка, перепачканная черной тушью, – это понятно; но я никак не ожидала увидеть слезы, струящиеся по лицу Шелли.