Не успеваю осознать, как по моим щекам текут слёзы. В комнате слышится только звук наших всхлипов. Будто мы вдруг столкнулись со старым другом, не догадываясь, что обе его знали. Горе, этот давно потерянный мост, соединяет нас, и мы обнимаем друг друга, замыкая круг.

— Посмотри на меня, реву как младенец, — фыркает она отстраняясь и вытирая глаза, а потом протягивает мне носовой платок. Я качаю головой и вытираю слёзы рукавом хлопковой рубашки.

— У меня тоже была дочь. Мертворождённая, в начале третьего триместра. — Я смотрю вниз, на наши ноги, свисающие с края кровати. Шивон ждёт, не торопится заполнять тишину после моего признания. Я стою на краю честности. — Как ты узнала? Что мы похожи?

— После того, как я потеряла ребёнка, говорить об этом было невыносимо. Это боль, которую мужчина не способен понять. Даже его отец, ублюдок, горевал… ну, не так. А я ведь её чувствовала, я её носила. Она была для меня такой же реальной, как Каллум, — шепчет она. Я замечаю, что её руки сомкнуты на животе — точно так же, как часто бывает у меня, будто мы обе держим того, кого больше нет. — Вот почему он ушёл. Когда у нас появился Каллум, я зациклилась на мальчике. Не оставила ни кусочка себя для брака. Не могу винить его за то, что хотел чего-то большего, чем оболочка жены, понимаешь.

Я прикусываю губу до крови, ощущая вкус металла. — Но как он мог уйти от Каллума? После всего этого?

Она качает головой. — Прошли годы после выкидыша, прежде чем я смогла находиться рядом с другим ребёнком. Или просто видеть беременную женщину, не расплакавшись. Думаю, когда появился Каллум, для него это было похоже. Может, его горе проявилось так. — Она делает длинную паузу, потом коротко смеётся, глядя в потолок. — А может, он просто был жалким ублюдком, а я ищу ему оправдания.

У меня вырывается смешок — и он немного снимает давление в груди.

— Я вижу то же самое в тебе. В том, как ты крутишься вокруг Ниам. — Её взгляд падает на меня, и я заставляю себя выдержать его. — Человек, который поднимает на плечи десяток детей, чтобы показать им птенцов в гнезде, не стал бы держать такой лучик света, как Ниам, на расстоянии без причины.

Меня будто обжигает, я вся вспыхиваю. — Прости, я не хотела…

— Перестань извиняться, Леона. — Она кладёт ладонь мне на щёку, мягко, но настойчиво, не позволяя отвести взгляд. — Я не осуждаю тебя и не укоряю. Я просто хочу, чтобы ты знала: я была там. Я шла этой дорогой. И я протягиваю тебе руку. Ты справишься, слышишь?

Рыдание застревает в горле, не давая вдохнуть, но я киваю.

Она внимательно изучает моё лицо, проводя большим пальцем по щеке в ровном, успокаивающем ритме.

— Этот ребёнок… он был от Каллума?

Я больше не могу сдерживаться. Киваю, пока слёзы текут по её руке. Моя дрожащая ладонь прижата к груди, будто я пытаюсь удержать боль, не дать ей разорвать меня. Я жду осуждения. Гнева. Жду, что она выставит меня за дверь за то, что скрывала это от неё. Но ничего этого не происходит.

Вместо этого она отпускает моё лицо, чтобы обнять меня. Её седые волосы заполняют всё поле зрения, а запах жасмина окутывает, пробираясь в лёгкие. Он так сильно напоминает мамин, что я окончательно ломаюсь.

— Каллум много кем является. Упрямый, трудоголик, в последнее время совсем не общительный, — её губы касаются моих волос, щекоча кожу головы. Я сосредотачиваюсь на этом ощущении, стараясь выровнять дыхание. — Он ворчливый, как ирландская погода. Но он чертовски хороший отец для Ниам. Ему бы понравилось узнать, что у него есть ещё один ребёнок.

— Он возненавидит меня, — говорю я, всхлипывая, как ребёнок.

— Он не станет тебя ненавидеть. — Она отстраняется, чтобы посмотреть на меня, и улыбается — мягко, с той самой всезнающей теплотой, что бывает у матерей с опытом. — Не думаю, что хоть одна клеточка в его теле смогла бы ненавидеть тебя, даже если бы он попытался. Ты ведь сама тогда была едва ли не ребёнком, Леона. Сначала он, конечно, рассердится — так же, как, наверное, злилась ты, когда потеряла её. Разозлится, что втянул тебя во всё это. Но потом это пройдёт, и вам обоим станет легче. Вы будете опираться друг на друга.

Я так долго жила в одиночестве со своим горем, боясь худшего, если впущу кого-то в этот мир, что не могу сразу отдаться чувству облегчения. Но я вижу — оно рядом, на расстоянии вытянутой руки, стоит лишь решиться взять его, когда буду готова поверить. Когда буду готова пройти через всё, что нужно, чтобы оказаться по другую сторону боли.

Когда Поппи умерла, я впервые увидела свою жизнь целиком. И впервые она не показалась слишком короткой, чтобы вместить все мои планы. Напротив — будущее стало казаться бесконечно длинным и запутанным, как лабиринт, который нужно пройти, чтобы снова встретиться с дочерью. Каждый прожитый день был всего лишь шагом к тому дню, когда я снова смогу держать её на руках. Ко дню, когда я наконец стану целой.

Но слова Шивон зажгли во мне крошечную искру надежды. Надежды, что моя жизнь не обязана быть лишь выживанием. Что я всё ещё могу любить и быть любимой, даже если вся моя боль будет видна и признана. Что, может быть, мне больше не придётся проходить через это одной.

И всё же где-то в глубине сознания звучит тихий голос, не верящий в это. Голос, который считает, что Шивон просто ошиблась во мне — приняла за кого-то лучше, добрее, чем я есть.

Я откидываюсь чуть назад, разглядывая облупившийся лак на ногтях левой руки.

— Это эгоистично — рассказать ему? Зная, что это принесёт только боль?

— Нет, милая, не эгоистично. — Она выдыхает, и воздух между нами наполняется ароматом мяты — ингредиента её любимого вечернего чая. — В знании правды всегда есть боль. Но есть и редкая, драгоценная радость. Ты ведь согласишься — лучше оплакивать свою дочь, чем никогда не иметь её вовсе?

Я киваю, плотно сжимая губы, чтобы сдержать новый поток слёз. Они наконец высохли, и я не готова снова открыть плотину.

— Вот и славно, — говорит она, переворачиваясь на спину, от чего кровать жалобно поскрипывает. Руки она складывает за головой и улыбается в потолок. — А теперь расскажи мне о моей внучке.

Эти слова вызывают у меня настоящую, до боли в щеках, улыбку. Услышать, как кто-то ещё называет мою дочь так… Даже моя собственная мать, давшая клятву хранить тайну, никогда не говорила о Поппи вслух. А теперь она вдруг становится такой же настоящей, какой и была.

Я ложусь рядом с Шивон, глядя на кремовый потолок. И впервые за пределами своих писем рассказываю историю своей малышки — её жизнь и смерть, и о том, какой честью было нести её в себе столько, сколько было позволено.

Глава тридцатая

Глава тридцатая

Каллум

— Ничего хорошего явно не произошло.

Я поднимаю взгляд на Подрига, а затем опускаю его на гору пустых пивных бокалов, разбросанных по столу передо мной. Через полумрак комнаты Дермот наблюдает за разговором. Он снимает фетровую кепку и разглаживает остатки волос на веснушчатой голове, прежде чем снова надеть её.

— Долгая была неделя, — бурчу я. После кивка в сторону Дермота ко мне подносят две пинты. Он оставляет пустые бокалы на моём столе, наверное, чтобы напомнить о мере.

— Долгая неделя, как же, — Подриг резко поворачивает деревянный стул задом наперёд, садится верхом и сверлит меня взглядом. — Что бы там ни случилось, это не могло быть настолько ужасно. В конце концов, я всю неделю не видел твою даму бродящей по улицам под дождём, как ей свойственно делать, когда ты всё портил.

— Потому что она не выходила из своей комнаты.

Его челюсть почти ударяется о стол. Я дотрагиваюсь и слегка возвращаю её на место. В основном слегка.

— Извини, парень, — он рассеянно трёт подбородок. — Что ты натворил? Последний раз я слышал, вы с ней собирались в Керри на одну из ваших маленьких авантюр, по твоим словам.

Каменная стена внезапно кажется интересной. По крайней мере, она остаётся неизменной и без оценочных суждений. И она умеет скрывать разочарование в моих ошибках, чего не скажешь о друге.

— Мы ездили в Керри. И всё было хорошо. Не полностью так, как раньше, но во многом лучше, если честно, — я делаю глоток красного эля, который мне не нравится, потому что, видимо, я сегодня мазохист, и продолжаю изучать разные оттенки коричневого и серого, образующие эту просторную комнату. — Мы, эм, сблизились, когда вернулись домой. Я сделал несколько ужасных выводов о том, что увидел, и всё закончилось катастрофой.

Я наконец осмеливаюсь взглянуть на Подрига. Его брови так сведены, что почти слились в одну.

— Кэл, я понимаю, что ты стараешься защитить личное пространство дамы, но мне нужно больше ясности, прежде чем я смогу дать дельный совет.

— Как будто ты когда-либо… — я фыркаю. Он не сдаётся, и я начинаю ерзать на месте. — У неё растяжки на животе, и она отреагировала плохо, когда я их увидел. А вкупе с другими её словами и поступками это заставило меня перейти к выводам. Я запаниковал и обвинил её в том, что она оставила ребёнка. Но нет. У неё была дочь, и эта дочь умерла.

— О, Боже. — Голос Подрига глухой, он закрывает рот рукой. Бокал пива ждёт на столе. Я допиваю своё.

— Я знаю.

— Ну, если ты хотел отправить её обратно в Америку, это был самый эффективный способ, — он чешет седую височную область, изучая узел на древесине стола. — Боже, Каллум. Бедная девочка. Ты можешь представить?