Он едва заметно вздрагивает, но я это вижу.

И всё же, даже с этой злостью, пронизывающей каждую клеточку, есть часть меня, которая тянется к нему. Та самая упрямая часть, которая помнит, как безопасно было в его объятиях.

Я ненавижу эту часть себя.

Потому что даже сейчас, когда моё сердце трещит по швам, я всё ещё хочу мужчину, который его разбил.

Он проводит рукой по челюсти, взгляд снова уходит в сторону. — Сначала я не думал, что это важно. Я не ожидал, что всё зайдёт так далеко, — он сглатывает. — А потом… всё стало серьёзно. Я не хотел говорить об этом, пока не было ясно, как закончится развод.

Он опускает голову, потом снова встречается со мной взглядом.

— Прости, Джульетта. За то, что не сказал. За то, как ты узнала. За всё. Это… именно этого я и боялся.

Я не пытаюсь сдержать слёзы, которые скользят по моим щекам. Знание того, что у него никого не было, пока мы были вместе, должно было бы принести облегчение, но оно не исправляет разрушенного. Доверие, которое мы строили, разбито, и я не знаю, можно ли его восстановить.

Сотни вопросов кружатся в голове. Один вырывается наружу: — Она жила с тобой в доме? — я замираю, готовясь к ответу на невысказанный страх. Была ли я в её постели?

Его глаза расширяются от паники и боли. — Нет, лесс. Нет. Она никогда не переступала порог этого дома. Я построил его после нашего расставания.

Я киваю, чувствуя, как сквозь тугой узел в груди пробивается тоненькая ниточка облегчения. — Спасибо, что рассказал мне всё, но… честно, я не знаю, что будет дальше.

Он наклоняется вперёд, взгляд цепляется за мой, в нём мольба, от которой становится больнее, чем хочется признать.

— Я знаю, что должен был сказать раньше. Слова — слабое оправдание.

В его голосе слышна искренность, но сомнения всё ещё гложут меня. — Я верю тебе. Правда. Но факт остаётся фактом — ты скрывал огромную часть своей жизни. А эта часть касается и меня.

Как бы ни было больно, моё решение не изменилось. Мне нужно пространство. Не на день, не до тех пор, пока боль не притупится, а столько, сколько потребуется, чтобы снова найти почву под ногами. В одиночестве. Без опоры на кого-либо.

— Я возвращаюсь домой, — шепчу я. Сдавленный всхлип прорывается вверх по горлу, но я его проглатываю.

Его выражение рушится. Свет в глазах гаснет, губы сжимаются в жёсткую линию. Он удерживает мой взгляд, будто одной только силой отчаянного желания пытается заставить меня остаться. — Джульетта, пожалуйста. Не сейчас. Не так.

Я качаю головой, слёзы катятся по щекам, несмотря на все усилия их сдержать. Его рука скользит по столу и накрывает мою. Я не отдёргиваюсь, но ощущаю, как нас связывает что-то до удушья сильное, и это больно. Он сжимает мою ладонь крепче, и всё, о чём я могу думать — как же сильно я хочу удержать его навсегда… но не могу.

— Пожалуйста, не закрывайся от меня полностью, — шепчет он.

Каждое слово трещиной разлетается по моим рёбрам. Я не могу дышать. Не могу думать. Я хочу сказать что-то, что прекратило бы эту боль, но могу лишь прошептать: — Я не могу сейчас ничего обещать. Мне нужно пространство. У меня всё ещё есть жизнь дома.

Его пальцы соскальзывают с моих, и пространство между нами внезапно становится бесконечным. В его глазах — боль, но и принятие, и крошечная искра надежды, на которую мне невыносимо смотреть.

— Я понимаю, — говорит он. — Я не буду давить. Но, пожалуйста, знай — я буду ждать.

Я киваю, но ком в горле душит, не даёт ни вдохнуть, ни выговорить хоть слово. Ноги подкашиваются, когда я встаю. Он тоже поднимается, его движения резкие, сдержанные — будто ему приходится прикладывать нечеловеческие усилия, чтобы не потянуться ко мне. Он не делает этого. Я не знаю, благо это или проклятие.

— Береги себя, Нокс.

Я отворачиваюсь, заставляя себя сделать один шаг, потом другой.

Его рука перехватывает мою, притягивая обратно, и всё во мне замирает. Я останавливаюсь. Воздух запутывается в горле. Я не могу повернуться. Не могу снова увидеть его, не сейчас, когда я на грани.

— Джульетта… — его голос звучит хрипло и близко у самого уха, каждое слово дрожит, будто его вытаскивают из самой глубины. — Я люблю тебя сильнее, чем способен выразить словами. Меня бы преследовали кошмары, если бы я не сказал тебе это.

Боль накрывает раньше, чем смысл достигает сознания. Это всё, что я когда-либо хотела услышать.

И он только что сделал всё ещё сложнее.

Он стоит так близко, что я ощущаю жар его тела. Каждое прикосновение, каждая унция тоски и гнева сплелись в тугой узел. Почему он не мог быть настолько честным тогда, когда это могло что-то изменить?

Его губы легко касаются затылка — мягко, нежно. Я закрываю глаза. На короткий миг позволяю себе почувствовать это — теплоту, притяжение, желание раствориться в нём. Но вместе с этим приходит и осознание, сжимая меня железными обручами и не отпуская.

Я не могу посмотреть на него. Если я позволю себе это — по-настоящему увижу его — я потеряю себя. Снова.

Я уже однажды потеряла себя настолько, что забыла, кто я. Я отдала всё — и обожглась. Я поклялась, что этого больше не будет.

Каждый раз, когда я смотрю на Нокса, когда он приближается, у меня возникает непреодолимое желание сдаться, забыть обо всём и впустить его. Это заманчиво. До боли заманчиво. Но именно это однажды и сломало меня.

Я не допущу этого снова.

Когда я отступаю из его объятий, пространство между нами становится холоднее всего, что я когда-либо ощущала.

Я люблю его так сильно, что боль разрывает меня изнутри. Моё сердце вопит: обернись. Вернись. Позволь ему залатать все трещины, которые так тщательно прятала. Но я не оборачиваюсь. Ни на секунду.

Потому что знаю: если я это сделаю, я, возможно, уже не уйду.

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать седьмая

Нокс

Прошло пять дней с того разговора с Джульетта. Пять дней притворства, что у меня всё под контролем, и попыток закопать ту тоску, что въелась в меня изнутри. Не помогает.

Она справилась с этим с такой силой, что я не мог не восхищаться, даже когда это разрушало меня.

Сегодня я должен работать. Формально я и работаю: щёлкаю по таблицам, отвечаю на письма, киваю в нужные моменты — но всё это фоновый шум. А ещё есть Роуз, которая вчера одарила меня тем самым разочарованным взглядом. И, чёрт возьми, она была права.

Нужно что-то исправлять, вот только я понятия не имею, с чего начать. Я даю Джульетта пространство, но внутри гложет мысль: а имеет ли это вообще значение, если, возможно, она уже ушла. Ушла насовсем.

А если так… значит, я сам упустил лучшее, что когда-либо со мной случалось.

Раньше я не верил в такую любовь, которая подкрадывается незаметно и выбивает дыхание. Не верил, что одна улыбка может изменить мужчину. Джульетта стала исключением. Она была достаточно смелой, чтобы отдать мне часть своего сердца, хотя имела все причины этого не делать.

Неважно, что всё было недолго, что у нас не было лет, чтобы выстроить это. Мне не нужны были ни время, ни логика, чтобы понять, что это было по-настоящему. А теперь я причинил ей такую боль, что она смотрит на меня так, будто впервые видит.

И я не знаю, как вернуться после такого взгляда.

Чёрт.

Стук в дверь моего офиса вырывает меня из мыслей. Каллан облокотился на дверной косяк, оценивая масштаб моего развала.

— Эй, — говорит он. — Как ты?

Я выдыхаю и опускаю взгляд на экран, притворяясь, что занят чем-то важным, а не тонy в собственной голове.

— Мм. Всё нормально. Работа как обычно.

— Хватит нести чушь.

Ну ладно. Сегодня без светских разговоров — он настроен серьёзно.

Я поднимаю глаза и встречаю его прямой, пронзительный взгляд. Руки скрещены, плечи расправлены, он прочно устроился в дверном проёме, явно не собираясь уходить. От разговора не отвертеться.

Я долго и тяжело выдыхаю, откидываюсь на спинку кресла и уставляюсь в потолок — вдруг он покажется интереснее.

— Что ты хочешь услышать? Что я развалился? Что я охренеть как просрал всё и понятия не имею, как это исправить?

Голос Каллана становится тише, но от этого только опаснее:

— Для начала — будь честен с самим собой. И перестань напиваться в хлам каждый вечер после работы.

Я не дёргаюсь, но он попадает точно в цель. Я никогда не был тем, кто ищет утешения в алкоголе. Никогда не нуждался в этом. Я и сам не знаю — пью я, чтобы помнить, или чтобы забыть. В любом случае, не помогает.

— Ты прав, — бормочу, проводя рукой по волосам. — Я не знаю, как справляться с этим на трезвую. И не уверен, что вообще хочу.

Он отталкивается от косяка и заходит внутрь, опускаясь в кресло напротив.

— Она всё ещё здесь. Самолёт завтра.

Слова бьют как в рёбра. Сердце дергается — один резкий удар.

— Откуда ты знаешь?

Он пожимает плечами, уголки губ приподнимаются в хитрой усмешке: — У меня есть источники. В основном Роуз.

Как и следовало ожидать.

— Кал, я не могу просто…

— Не можешь просто что? — перебивает он. — Продолжать сидеть здесь и делать вид, что тебе всё равно? Топить себя в виски, будто это что-то изменит?

— Я…

Он не даёт мне договорить.

— Ты уже несколько дней как тень. Вечерами — развалина. Чёрт, даже мой маленький пушистый племянник позвонил и пожаловался, что его папа перестал выполнять ежедневную норму обнимашек. — Он театрально прижимает руку к груди и изображает обиду. — Разбивает сердце, честно.