Реву белугой. Губы трясутся, дыхание прерывисто. Каждое слово даётся нечеловеческим усилием.

Но бывший мгновенно меня перебивает:

– Ника, стоп! Я был в больнице. У Жанны. Она после операции. Где Надя?

Я замираю, как будто был дан новый знак. Надежда, тусклая и колкая, пробегает по мне: «Неужели это был не он?»

– Значит, это не ты её забрал из детского сада? Точно? Ты не врёшь? – проверяю, как ребёнок, не доверяющий взрослому.

– Включи мозги! – его раздражение переливается в деловитость. – Какой смысл мне врать? Или забирать ребёнка? Где ты сейчас?

– У детского сада. В машине, – шёпотом, потому что слышу рёв крови в собственных ушах. – Назар, а кто тогда её увёл?..

– Я еду. Сиди тихо, не дергайся, буду максимум через двадцать минут.

И снова начинается этот ад: двадцать минут – и я превращаюсь в маленького человечка с хрупкими нитями вместо нервов, который может разлететься на тысячу кусочков от одного неверного звука.

Я рыдаю, сморкаюсь, кусаю перчатки, чтобы не закричать на весь двор.

Так стыдно бояться…

Так стыдно не знать, куда делась твоя дочь.

Неожиданно в голову приходит здравая мысль: «А может, это дедушка забрал Надю?»

Звоню папе. Руки дрожат. Слышу его спокойный, но напряжённый голос. Нет, он не забирал внучку.

И в мгновение дверь распахивается, Прокудин вырывает у меня телефон и прикладывает к своему уху.

– Андрей Семёнович, добрый вечер, это Назар. Ваша внучка пропала. Какой-то мужчина под видом отца забрал её из детского сада и мы не знаем, где она сейчас. Поднимайте связи, я буду здесь. Да, хорошо. Понял.

Я чувствую, как меня охватывает странное, сонное облегчение: Прокудин взял ситуацию под контроль. Но плечи всё равно подгибаются от усталости.

Назар в тёмно-синей куртке нараспашку. Под ней пиджак и полурасстёгнутая рубашка. Из кармана свисает галстук, будто он его сорвал второпях.

Волосы растрёпаны, лицо с красными пятнами от зашкаливающих эмоций.

Глаза холодно-решительные. Он хватает мою руку и вытаскивает из машины:

– Что произошло, рассказывай спокойно, по порядку. Сколько было времени?

Я реву, и это не слёзы, а вибрация в теле: икаю между словами, губы трясутся. С трудом выдавливаю:

– В шесть… может в шесть пятнадцать. Они гуляли. Я прибежала, стала искать Надю, а её нет. Милена сказала, что её забрал «папа».

– Милена видела этого «папу»?

– Нет. Она куда-то уходила, за детьми присматривала воспитательница из соседней группы, – лепечу..

– Которая не знает родителей… Всё понятно. Выходим, иди за мной

Прокудин сжимает челюсть, будто проглатывает слова, но голос остаётся ровным:

– Кто мог забрать Надю кроме меня и деда? С кем ты приходила за ней в сад?

– Я дура, Назар! – сама удивляюсь грубости и водовороту стыда в словах. – Я подумала, что это может быть папа… но он сказал, что нет.

– Ника, он скоро приедет. Обещал подключить следственно-оперативную группу. Взять кинолог с собакой. Ника, мы найдём её.

А меня снова захлёстывает паника: «А что если…» И тысячи страшных вариантов: похититель, маньяк, псих, чужая машина, авария, плачущая дочь.

И я падаю внутрь этого беспросветного ужаса…

Прокудин видит, что со мной творится и прижимает к себе. Обнимает крепко, как делала раньше, когда я чего-то боялась.

Знает, что своим бетонным внутренним спокойствием он способен уничтожить хаос, что творится у меня внутри.

Чувствую, как крепкая ладонь гладит мою спину.

– Мы её найдём. Всё будет хорошо. Надя в безопасности, – твердит как мантру и мне хочется поверить его словам.

А потом мы возвращаемся в детский сад. Чувствую, что Назар словно котёл, внутри которого варится что-то страшное, тёмное, взрывоопасное.

Он широкими шагами идёт к Милене. А она начинается метаться взглядом, будто ищет, куда можно убежать и спрятаться.

– Добрый вечер, Милена Александровна. Я так понимаю, что вас не было на рабочем месте, когда неизвестный мужчина забрал нашу дочь?

– Дддобрый вввечер, – заикается. – Я… Мне нужно было отойти на минутку… В туалет…

– Ладно, с вами позже разберёмся. Где воспитательница, которая в ваше отсутствие смотрела за детьми?

– Марина Михайловна. Вон она стоит с чьей-то мамочкой разговаривает, – показывает Милена на пожилую женщину в горчичном пальто и чёрном берете.

– Ага. Разговаривает. А дети в это время предоставлены сами себе. Ника, пошли, – кивает, чтобы следовала за ним. И размашистым шагом подходит к пенсионерке.

На вид ей лет шестьдесят. На пенсии, но ещё работает.

– Здравствуйте. Я отец Нади Прокудиной. Объясните, кому вы отдали моего ребёнка?

В глазах женщины недоумение. Она не понимает, о чём речь.

– Простите? Но… Пришел мужчина, Надя побежала к нему навстречу. Сказала: «Это за мной!» Я подошла, спросила: «Вы папа?» Он кивнул, взял её за руку и они ушли, – совершенно честно и спокойно рассказывает.

– То есть вам достаточно было кивка какого-то левого мужика, и вы отдали ему ребёнка? – почти орёт Прокудин.

Назара трясет. Я вижу, как он медленно закипает.

Марина Михайловна уже поняла, что совершила большую ошибку. Она хватается за голову, потом за сердце, потом снова за голову:

– У меня давление! Простите, мне надо принять таблетку! Голова кружится и сердце болит. Милена, посмотри за моими ребятами, я в группу схожу.

Воспитательница разворачивается к зданию.

– Мы тоже пройдём с вами в группу. К заведующей. Надеюсь, она на месте.

– Нет, Лидия Павловна уже ушла, – виновато тянет пенсионерка.

– Прекрасно! Просто прекрасно! – Прокудин криво усмехается, а глаза мечут молнии. – Есть какой-то сторож? Служба охраны? Камеры, в конце концов?

Женщина останавливается. Назар практически врезается ей в спину. Она разворачивается:

– Камеры. Есть камеры над входом и на территории.

– Ну, наконец-то, хоть что-то!..

Никогда не думала, что отчаяние и страх могут напрочь лишить способности мыслить.

Я иду за Назаром как зомби. Голова опущена, ничего не слышу и не вижу вокруг, кроме его спины.

Сейчас он для меня маяк, который может вывести из сумрака ужаса и безнадёжности.

Мы идём по коридорам, Назар переговаривается с пожилой воспитательницей, присоединяется какой-то мужчина, но я смотрю на забрызганные грязью ботинки бывшего мужа и думаю о том, что раньше он всегда ходил в чистых брюках, а теперь – нет.

Плохо стал смотреть за собой? Жанна в больнице и некому почистить его одежду? А может, торопился спасти дочь и бежал к машине, не разбирая дороги?

Я готова крутить в голове любой бред, лишь бы не думать о том, что Надя пропала.

– Вероника, смотри внимательно! Узнаёшь кого-нибудь? – Назар разворачивает меня в сторону экрана.

Его пальцы тёплые, уверенные, держат мою ладонь за запястье и не отпускают, пока я не вижу кадры: дети бегают, воспитательницы стоят, разговаривают.

Приближается мужчина, Надя бежит ему навстречу, смеётся.

Ладони сжимаются, сердце как молот. Мужчина подхватывает дочь на руки, что-то ей говорит. Надя кивает. А у меня внутри разрывается снаряд и разносит внутренности на куски: я знаю этого человека.

Камера фиксирует его профиль, силуэт, походку – Астахов.

Грёбаный Лёня Астахов, «друг семьи», влюблённые в меня приколист-сисадмин.

Тот, кто утыкал мою квартиру камерами и наблюдал каждый вечер бесплатный стриптиз.

Отморозок без стыда и совести. Псих, что так искусно притворялся нормальным.

И моя дочь уходит с чужим человеком…

– Это Астахов… – шепчу бескровными губами и едва двигаю онемевшим языком.

– Кто? – наклоняется ко мне Прокудин, заглядывая в глаза и словно не веря тому, что услышал.

– Лёня. Астахов. Это он увёл Надю…

Назар дёргается как от удара током. Вжимаю голову в плечи, словно боюсь, что он меня ударит.

Это ведь я познакомила Астахова с дочерью, дала возможность им сблизиться, стать друзьями…

Это я во всём виновата…

На секунду воцаряется тишина. А потом Назар взрывается.

– Чёрт! – он отшвыривает стул, удар ногой по стене, звук глухой, тяжёлый, как его дыхание. – Ублюдок… Когда мы его найдём, сам оторву башку. Вот этими голыми руками!

Он вытягивает ладони вперёд и трясёт или перед моим лицом.

Слова железными обручами сжимают мне голову.

Боль в виске становится невыносимой. Я осторожно прикладываю к коже холодные пальцы, но мигрень как реакция на стресс уже взяла меня в свои тиски.

Когда мы выходим из здания детского сада, подъезжает отец.

Люди в форме следуют с ним рядом, кинолог ведёт собаку на натянутом поводке. Нос овчарки погружён в землю, шерсть блестит.

Возле ворот собирается толпа, новость разлетелась молниеносно. Родители детей, тревожные лица с телефонами, страх, который переплавляется в единый нерв города на этот вечер.

Назар оборачивается ко мне. Его лицо – без маски, открытое: усталость, решимость, некая грубая человечность.

Он берёт меня под руку, как будто боясь, что я опять провалюсь в пучину паники.

– Пойдём, – говорит он, – сейчас ещё раз придётся пересмотреть камеры. Полиция должна зафиксировать и изъять запись.

Киваю, и в этот момент понимаю – моё прежнее «я», которое металось между отталкиванием и зовом, разрывалось, как старая ткань, сдалось под натиском обстоятельств.

Я хотела Прокудина и проклинала его. Боялась и надеялась.

Но сейчас, когда Надя в руках Астахова и каждая секунда мерцает как нож, эти игры не имеют значения.

Смысла имеет только одно: вернуть дочь домой.

Отец останавливается, жмёт руку Назару, на меня не смотрит. Знакомит Прокудина с полицейскими. Они тихо переговариваются, оперативник что-то говорит кинологу, тот уходит с собакой в машину. Сегодня помощь умного пса не понадобится.