Прочитываю первые несколько строк про себя.

Вот ведь не повезло-то.

Еще дважды прочитываю про себя все стихотворение. Оно несколько странное и безумное, пожалуй, его по-настоящему поймет лишь Кэролайн. В конце концов, оно посвящено именно ей.

– У этого стихотворения нет названия, и в нем нет ничего особенного. – Избегаю фраз вроде «оно никуда не годится», потому что сегодня мне совсем не хочется, чтобы меня закидывали бумагой. – Я сочинила его у себя в комнате после того, как попрощалась с одним близким человеком. – Нахожу взглядом в толпе Кэролайн и улыбаюсь ей.

Кэролайн вскакивает и начинает громко хлопать в ладоши и улюлюкать. Она так мною гордится, что меня распирает от радости. Я и сама начинаю немного собой гордиться.

Я справилась. Теперь они так-скажем-в-курсе моего безумия.

И тут на сцену поднимается Эй-Джей и протягивает мне свою папку. Если мое стихотворение его и удивило, он умело это скрывает. Пока он набрасывает гитарный ремень на плечо и поправляет инструмент, я пролистываю его песни и останавливаюсь на одной из первых страниц.

Достаю ее из стопки и передаю ему.

– Садись, – говорит он с дерзкой улыбкой. – Я в любом случае сыграю эту песню, что бы ты там ни выбрала.

Спускаюсь со сцены, забрав с собой его тексты. Он тут же начинает перебирать струны, а я сажусь на его оранжевый диван, вместо того чтобы вернуться на свое место рядом с Кэролайн.

– Черт! – тихо ругается он, взглянув на бумажку с текстом песни, которую должен спеть. А потом переводит взгляд на меня. Щеки у него пунцовые, он нервно теребит бумагу. Впервые вижу его таким взволнованным, во всяком случае, в «Уголке поэта».

Наблюдаю за ним и прихожу в еще большее замешательство, когда он снимает гитару и возвращает ее на место, а потом выходит вперед, к краю сцены, оставив позади стул, на котором обычно сидит, и замирает.

– Это не песня, а стихотворение, – сообщает он и несколько раз подпрыгивает на месте и встряхивает руками. – Как вы это делаете? Я без гитары себя голым чувствую! – Мы дружно смеемся над его шуткой, пока он выбирает удобное положение и медленно выдыхает. – Ну что ж, начнем. Стихотворение называется «Мысли о тебе». Я сочинил его некоторое время назад в своей комнате. – Говоря все это, он не сводит с меня глаз.

Он опускает руки.

– Думаю, теперь всем понятно, почему я пишу песни, а не стихи.

Все неотрывно смотрят на него под впечатлением от стихотворения, гадая, кому же оно посвящено, а он по-прежнему не сводит с меня глаз, и ямочка на его щеке проступает куда отчетливее, чем раньше.

Нервно оглядываю комнату и вижу, как все постепенно понимают, в чем соль. Лицо Челси озаряется. Эмили выразительно показывает пальцем то на Эй-Джея, то на меня. Сидни ахает с притворным удивлением.

Эй-Джей спускается со сцены, садится рядом, обнимает меня за плечи.

– Ну вот, теперь они обо всем знают, – шепчет он мне на ухо.

– Уверен? – со смехом спрашиваю я, утыкаясь ему в плечо.

– Прости. Ужасно вышло.

– Да нет, замечательно на самом деле.

– Ты на меня не сердишься?

– Конечно нет! – Я быстро целую его, и вокруг нас тут же раздаются свист и улюлюканье.

А потом возникает неловкая ситуация. Все поспешно начинают собирать сумки и блокноты и идут к двери.

– Погодите! – Эй-Джей поднимается с дивана. – Разве все прочитали стихи?

– Все, кроме Кэролайн, – уточняю я, показывая на подругу. Но Эй-Джей, кажется, совсем меня не слышит. Он уже достал из-под рубашки ключи и направляется к двери, чтобы ее отпереть. Кэролайн мотает головой, давая понять, что отнюдь не расстроена. Ей все равно совсем не хотелось читать.

Мы все вдевятером тихо поднимаемся по лестнице, пересекаем сцену и выходим из театра. Все прощаются и разбредаются кто куда, но мы с Эй-Джеем не спешим уходить.

Обнимаю его за шею и поднимаю на него глаза. Меня переполняет ощущение полной эйфории. Жизнерадостности. Такое чувство, будто мы вернулись в бассейн и плаваем в нем, целуемся, болтаем, смеемся. Мы одни, и вокруг никого. Мы больше не держим нашу любовь в секрете. Невероятно.

– Подвезти тебя домой? – спрашиваю я, ныряя пальцами ему в волосы. – Сможешь понаблюдать, как я уезжаю, и проверить, не залезу ли я тайком к тебе в спальню.

– А у тебя есть такие планы? – спрашивает он, опустив ладони мне на талию.

– Само собой, – заверяю я. Трудно сказать, откуда во мне взялась эта уверенность, но она кажется чем-то очень правильным.

– Что ж, хорошо. – Он расстегивает мою куртку до самого низа и вновь обнимает и притягивает к себе – на этот раз гораздо крепче. А потом целует – нежнее и жарче, чем в прошлый раз, а я обвиваю руками его шею и думаю о том, как было бы здорово, если бы этот поцелуй никогда не заканчивался. Даже представить себе не могу, как отвезу Эй-Джея домой, пожелаю доброй ночи и уеду.

– Слушай… – шепчу я, и голос у меня дрожит, но совсем не от холода. – Кажется, мы забыли погасить лампы.

– Правда? – спрашивает он между поцелуями.

– Ага.

– Хм. Лично я ни о чем не забыл, – признается он, и я чувствую губами его улыбку и улыбаюсь в ответ.

– Я тоже.

* * *

Всякий раз, когда я задумывалась о сексе, первый раз представлялся мне пугающим и неприятным. Я ожидала, что он будет полон неловкости, неумелой возни с презервативом, думала, что, когда все закончится, мы молча оденемся, не зная, что друг другу сказать. Представляла первый раз какой-то неприятной процедурой, которую надо перетерпеть.

Но пока что все складывается совсем по-другому.

Эй-Джей целует меня в лоб.

– Прекращай думать, – шепчет он.

– А я и не думаю, – отвечаю я, но это, разумеется, ложь. Не думать я попросту не умею.

– Еще как думаешь. У тебя весь лоб в морщинках. – Он вновь целует меня, и я чувствую, как мышцы расслабляются. – Сэм, мы ведь можем этого и не делать.

Мы лежим на оранжевом диване, покрытом пледом; наша одежда валяется на полу неровной горой. Эй-Джей уже «разобрался» с презервативом. Я искренне хочу этого. По правде сказать, мы уже начали.

– Да нет, я просто разнервничалась.

– Понимаю, – говорит он. – Я тоже.

– Ты? – не веря своим ушам, переспрашиваю я. – Но почему? У тебя же это не в первый раз.

– С тобой – в первый.

Беру его лицо в ладони и целую, закрыв глаза. Его ласка избавляет от недобрых мыслей, и я сполна наслаждаюсь ею. Заставляю себя думать лишь о нем одном, сосредоточиться на том, что он делает, и со временем это становится гораздо проще.

Он целует меня в ключицы, потом опускается на грудь, потом на живот, и меня охватывает приятная дрожь. Когда он наконец приникает губами к моим, я отвечаю на его поцелуи, стараясь дать себе полную свободу, как тогда в бассейне. Наши бедра слились, и мне не верится, что близость может быть такой приятной.

Я не ожидала, что мы будем столько разговаривать. Но он без конца спрашивает, как я себя чувствую, и звук его голоса помогает мне вернуться к реальности, когда мысли уносят меня далеко-далеко.

– Ты как, в порядке? – спрашивает он.

Ласково обвожу пальцем его нижнюю губу.

– Ага. Я не просто в порядке – все гораздо лучше.

– Боюсь сделать тебе больно.

– Нет, не переживай. Ты восхитительный.

– Не знаю, как ты, а я в восторге от этого нашего «не пойми чего».

Улыбаюсь в ответ:

– Я тоже.

Он сплетает наши пальцы, и, к моему удивлению, даже такое простое движение только укрепляет нашу близость.

После того как все закончилось, мы еще долго лежим на диване лицом к лицу, болтаем, смеемся и гадаем, запирался ли в этой комнате кто-нибудь так же, как мы.

– Ну не знаю, – шутливо говорю я, перебирая его пальцы. – По-моему, как ключник ты слишком злоупотребляешь своими привилегиями!

– Во всем виноват диван! Я же тебе говорил, что он невероятно вдохновляет!

Складываюсь пополам от смеха.

– Боюсь, я уже никогда не смогу смотреть на него так же, как раньше.

– Ага! – поморщив нос, подтверждает Эй-Джей. – Пожалуй, в реквизитную его теперь вряд ли заберут.

– Ну еще бы! – задыхаясь от смеха, вторю я. – Это даже представить себе сложно.

Снова целую его, чувствуя себя невероятно живой и совершенно нормальной – такого я еще не испытывала. Мне не терпится пройтись по школьным коридорам с Эй-Джеем за руку, поцеловать его перед началом очередного урока. Узнать его. По-настоящему узнать. А еще очень хочется, чтобы он узнал меня.

Несколько ламп, которые мы оставили включенными, отбрасывают на стены мягкие отсветы, а я задумываюсь о всех тех листках бумаги, которые висят вокруг нас, о любви, боли, страхе и надежде, описанных на них. Мы окружены словами. И это лучше всего на свете, потому что я по уши влюблена в эту комнату, в людей, которые сюда заглядывают, в ее стены – во все. И в особенности в этого парня рядом со мной.

Совсем другой человек

Совсем другой человек

По-прежнему понятия не имею, где Кэролайн обедает. Однажды я прямо спросила ее об этом, и она ответила уклончиво: «Бывает по-разному». А когда я спросила, неужели ей больше нравится есть одной, она сказала: «Иногда». Поэтому вряд ли я сегодня увижу ее в столовой. Но на всякий случай все равно останавливаюсь на пороге и оглядываю комнату.

Я так и не смогла отыскать подругу в школе. Утром мы не встретились у шкафчиков, но после случившегося вчера между мной и Эй-Джеем меня переполняют эмоции, и мне не терпится поделиться своими чувствами с Кэролайн. Я бы и не познакомилась с ним и с другими Поэтами, если бы не она.