– Будь хорошей девочкой, и я позволю тебе спать в кровати, а не на каменном полу, – я наклоняюсь, вдыхая аромат ее волос.

Ладонью я чувствую ее напряжение, и, хотя она улыбается, ее глаза таят что-то холодное и темное.

– Веди, хозяин.

Пока мы идем внутрь, желудок сжимается в узел, разливая удовольствие прямо по венам.

Я так близок к цели, что чувствую ее на языке. И у нее даже есть вкус – называется месть.

Глава 30

Глава 30

Венди

Слова Крюка, обращенные ко мне, сворачиваются во мне, как прокисшее молоко.

И хотя я презираю его поступки, его оскорбления, сыплющиеся как ножи, подобны мучительной пытке. Они впиваются в мои вены и высасывают кровь, делая меня хрупкой, как опавшие листья.

Пальцы путаются в колье: интересно, почему он просил меня не снимать его? Оно прекрасно, но я даже не представляю, насколько велико его значение, а понимание того факта, что мне не дозволено распоряжаться вещью, которая на мне надета, наносит очередной удар по моей вновь обретенной гордости.

Жар ладони Крюка обжигает бедро, пока мы входим в главный бальный зал. Он прекрасен – как обычно бывает на таких мероприятиях: люстры, усыпанные хрусталем, накрытые по-королевски столы, однако на меня это не произвело никакого впечатления. Я не врала, когда говорила ему, что побывала уже на тысяче подобных мероприятий. У моего отца большие деньги, его часто приглашают на благотворительные вечера.

Интересно, он придет?

Хотя мысль вроде и мимолетна, я хватаюсь за нее с неимоверной надеждой, которая вспыхивает во мне впервые за несколько дней.

Мы пробираемся сквозь смокинги и бальные платья, пока не доходим до открытого бара. Крюк заказывает себе виски и передает мне бокал шампанского. Я делаю глоток, наслаждаясь пузырьками, шипящими и лопающимися на языке. Обычно мне не нравится чувство опьянения, но сейчас оно мне крайне необходимо, чтобы сохранить фальшивую улыбку.

– Кстати, с днем рождения, – он прижимает бокал к моему. – Ты простишь меня за позднее поздравление? Я был очень занят.

– Откуда ты знаешь? – острый укол гнева пронзает мою грудь.

– Ты удивишься, узнав, как много я знаю, – он улыбается, ставя виски на барную стойку.

– И что это значит?

– Это значит то, что я хочу, чтобы это значило, – он наклоняется, его глаза становятся холодными, его губы прижимаются к моей щеке. – Я знаю о твоем рождении, Венди Майклз. И я буду знать о твоей смерти.

От этой фразы сердце как будто сжимается и падает прямо на пол.

– Это угроза?

– Угрозы – ужасно бесполезная вещь, – Крюк вздыхает, отступая назад. – Я говорю только о том, что намерен довести до конца.

Злость на всю эту ситуацию сжигает меня изнутри.

– Если ты собираешься меня убить, зачем мне быть твоей послушной сучкой? – я осознаю с секундным опозданием, насколько громким был голос и как быстро он разнесся по комнате.

Быстрым движением он обхватывает мою шею и рывком притягивает к себе. Со стороны мы выглядим как любовники в страстном объятии, но я чувствую лишь тошноту и панику, которые бурлят в моем желудке и подкатывают к горлу.

– Думай, прежде чем говорить, – его хватка ослабевает. – У тебя доброе сердце, детка. Ты не о своей жизни должна беспокоиться.

Мое лицо опускается, зубы скрежещут так сильно, что я боюсь их сломать.

– Соберись, детка. Пора поиграть.

Он чуть поворачивается и смотрит на пару, которая направляется в нашу сторону.

– Комиссар, я так рад вас видеть, – его голос тает, как вкусный шоколад, такой соблазнительный и греховный. – И вашу прекрасную жену. Еще раз здравствуйте, Линда. Всегда приятно вас видеть. Это моя спутница, Венди Майклз.

Он наклоняется, целует ее в щеку, после чего обнимает меня за талию. Я киваю, улыбаясь настолько широко, что у меня болят щеки.

Мужчина расплывается в улыбке, шевеля кустистыми усами.

– Венди Майклз, то есть дочь Питера? – с усмешкой он смотрит на Крюка. – Как тебе удалось заполучить ее? Кажется, она немного не в твоем ценовом диапазоне.

Сердце разрывается от оскорбления.

– О, дорогой. Не будь грубым, – Линда хихикает.

Я жду, что Крюк рассмеется, но он и не думает. Тело его напрягается, и он наклоняет голову.

– Боюсь, я не понимаю, что ты имеешь в виду, Реджинальд. Ты намекаешь на меня? – он указывает на себя. – Или на мою спутницу?

Воздух сгущается, ухмылка исчезает с лица комиссара. Крюк не сводит с него глаз, напряжение затягивается.

– Джентльмен знает, когда нужно извиниться после оскорбления дамы, – его брови поднимаются.

Мое сердце бьется о ребра, взгляд мечется между двумя мужчинами.

– Прошу прощения, мисс Майклз. Я не хотел проявить неуважение, – Реджинальд, прочистив горло, переводит взгляд на меня.

Я распахиваю глаза: мне даже не верится, насколько влиятелен Крюк. Если он позволяет себе так разговаривать с комиссаром полиции, как я могу рассчитывать на свободу?

– Ру так избегает подобных мероприятий, как чумы, да? – комиссар переминается с ноги на ногу, оглядываясь по сторонам.

Тело Крюка напрягается, хватка на талии становится крепче, настолько, что я начинаю ерзать и хныкать. Он смотрит вниз и поглаживает место, где только что меня ущипнул.

– Боюсь, Ру взял внезапный отпуск, из которого он уже не выйдет, – объявляет Крюк, напрягая мышцы, как будто ему приходится выдавливать слова изо рта.

– Как это прекрасно. Я уже устала уговаривать Реджинальда уйти на пенсию, – Линда вздыхает.

Комиссар хмуро смотрит на Крюка.

– Очень жаль, – протягивает он. – У нас была запланирована встреча на следующей неделе по поводу возможного пожертвования.

– Боюсь, о встрече тебе придется договориться со мной, – Крюк улыбается, его кадык подергивается.

– Ну, Ру всегда был человеком, который… – комиссар кивает, стиснув зубы.

У меня закладывает уши, когда пальцы Крюка начинают поглаживать изгиб моего бедра, а его рука притягивает меня ближе к себе. Подняв на него глаза, я задаюсь вопросом, осознает ли он вообще, что делает. Его челюсти подрагивают, но глаза не отрываются от Реджинальда и его жены.

Я не знаю, почему я это делаю, и уверена, что в конечном итоге, когда я буду вынуждена вернуться к реальности своего положения, я пожалею об этом, но я поднимаю руку, чтобы погладить его по руке.

– Дорогой, у меня устали ноги. Ты не мог бы сопроводить меня до стола?

Взгляд Крюка останавливается на мне, брови подпрыгивают к линии волос, а глаза смягчаются. Он берет мою руку, подносит ее ко рту и прижимается губами к тыльной стороне.

– Конечно, милая.

По моей руке пробегают мурашки, в животе предательски порхают бабочки.

Что со мной не так?

Он кивает паре:

– Комиссар. Линда. Прошу нас извинить.

Пока мы идем, внутри все переворачивается, руки и ноги дрожат от страха: а вдруг он рассердится, что я прервала их беседу? О чем я вообще думала?

– Прости, – бормочу я, когда мы доходим до столика. – Мне показалось… что тебе некомфортно, а он все продолжал и продолжал, и я…

Крюк выдвигает стул, чтобы я села, и усаживает меня на него, прижав палец к моим губам.

– Тс-с.

Я закрываю рот, чувствуя, как беспокойство извивается во мне, словно змея. Никогда в жизни я не испытывала такого сильного беспокойства, как рядом с ним. Большую часть времени он ведет себя как спокойная вода, неподвижная, сверкающая и прозрачная, как стекло. Но одна капля может потревожить эту гладь, а потом и вовсе разразиться ливень.

Я окидываю взглядом еще несколько человек, сидящих за столом. Раньше на подобных мероприятиях я знала почти всех гостей. Но это Массачусетс, а не Флорида, поэтому все эти люди мне чужды. Впрочем, никто из них и не обращает на меня внимания: все они смотрят только на него, за что я их не корю. Даже зная, на что он способен, зная, что он сделал со мной, я испытываю некое удовольствие от того, что я – спутница самого могущественного человека в этом зале. Лучше бы я его не замечала, но это ощущение возникает независимо от того, хочу я этого или нет. Точно так же я не могу выбросить из головы разговор между ним и комиссаром. Я никогда раньше не видела Крюка взволнованным, а тут такое. Ему было не по себе. Я пытаюсь об этом не думать, пытаясь убедить себя, что это не моего ума дело.

Только все мои попытки тщетны.

Я влюбилась в него еще до того, как он показал свое истинное лицо. Во всяком случае, в ту его версию, которую он мне преподнес. А чувства не исчезают, они лишь смещаются и меняются по мере того, как ломается душа, заполняя собой трещины. Возможно, мои чувства к Крюку искажены до неузнаваемости, но это не значит, что они исчезли.

– Мне кажется, я видела Ру? – спрашиваю я, не в силах остановить слова, слетающие с моего языка.

Его пальцы прекращают барабанить по столу.

– Видела.

– Это хорошо, что он вышел на пенсию.

Крюк резко поворачивается. Его рука взлетает, хватается за мой стул и тянет его к себе по деревянному полу. Я судорожно хватаю ртом холодный воздух, который проникает мне в горло и сталкивается с волной смущения, вздымающейся в моей груди.

Его нос касается моего носа, а пристальный взгляд приковывает меня к месту.

– Я не знаю, в какую игру ты играешь, – шепчет он, – но тебе лучше остановиться. Не испытывай мое терпение.

Сердце замирает.

– Я не играю ни в какие игры.

Глубоко вдыхая, он переводит взгляд с моих глаз на рот, потом обратно, и в пространстве между нами возникает энергетический взрыв. А потом он смотрит мимо меня, и все его поведение меняется.