Егор получает пас у трёхочковой линии. Гигант бросается к нему, но он резко меняет направление, обводит защитника, прыгает — бросок!

— Есть! — трибуны взрываются. 28:29.

Он приземляется на больную ногу, лицо искажается, но тут же бежит назад. «Тигры» теряют мяч — Егор перехватывает, мчится к их кольцу. Прыжок. Бросок. 30:29.

— Во-о-от! — хватает меня ближайший ко мне болельщик за плечи и трясёт, словно знал всю жизнь. — Он же гений!

А у меня даже сил нет отмахнуться.

Но «Тигры» не сдаются. Их капитан забивает трёхочковый. 30:32.

Две минуты до конца. Пот льётся по спине. Егор хромает всё сильнее, но не уходит. Он кричит, командует, пасует, падает, поднимается.

33:34. 35:35. 37:37.

— Последние 30 секунд! — голос ведущего дрожит.

Я стою у самого края арены, вжавшись всем телом в холодное металлическое ограждение. Руки дрожат так, что ногти царапают краску на перилах. Трибуны гудят, как гигантский раскалённый улей, но вокруг меня — пустота. Все наши — мама, папа, Серёжа — где-то там, в синей куче фанатов, но их голоса теряются в этом хаосе. Я одна. Только я, Егор и эти проклятые секунды на табло: 37:37.

Он на другой стороне площадки, прихрамывая, переговаривается с тренером. Рука сжимает бок, как будто пытается удержать рвущуюся наружу боль. Но его глаза… Они горят. Как тогда, в парке, когда он дрался за меня. Как в тот день, когда кружил на руках под дождём… Это Егор Грушев, и он непобедим!

— Последние 10 секунд! — голос судьи режет воздух.

Мяч у Егора. Он ведёт его, обходя защитников, будто играет наперегонки с судьбой. Гигант «Тигров» бросается вперёд, закрывая все пути к кольцу. Егор резко останавливается, подпрыгивает — и я вижу, как его лицо искажает гримаса. Нога подкашивается, но он всё равно бросает.

Мяч летит.

Тишина.

Он ударяется о щит, отскакивает, кружится на краю кольца… И падает вниз. Трехочковый!

40:37.

Звук сирены.

Всё…

Стадион взрывается! Люди вскакивают, кричат, рвут волосы, обнимаются. А я застываю… Ноги приросли к полу, сердце бьётся где-то в горле. Егор стоит под кольцом, опираясь на колено, его грудь судорожно вздымается. Его окружают товарищи по команде, но он поднимает голову — и наши взгляды сталкиваются.

Мир сужается до двух точек: он и я.

— Юля! — его голос пробивается сквозь рёв толпы.

Я бегу. Спотыкаюсь о брошенный шарф, отталкиваю чьё-то плечо, не чувствую ничего, кроме адреналина. Егор движется навстречу, превозмогая хромоту. Его рука тянется ко мне.

— Ты… — начинаю я, но он перебивает:

— Мы выиграли.

И я запрыгиваю на него, обвивая ногами его талию, впиваясь пальцами в мокрую от пота футболку. Он смеётся — хрипло, с надрывом, — крутит меня в воздухе, и я чувствую, как его руки дрожат от усталости.

— Ты сумасшедший! — кричу я, целуя его в щёку, в лоб, в уголки губ. — Ты мог сломать ногу!

— Стоило, — он прижимает меня так крепко, что рёбра ноют. — Ради этого момента, когда ты смотришь на меня с таким восторгом!

Наши губы встречаются. Шум трибун глохнет. Нет ни «Тигров», ни боли, ни страха. Только его вкус: солёный, горький, живой. Его руки на моей спине, мои пальцы в его волосах. Мы падаем в эту бездну вместе, не думая о том, что нас все видят.

— Юлька! — где-то далеко зовёт Серёжа.

— Молодцы! — это мама Егора, она плачет.

Но они не сразу пробиваются сквозь толпу. Сейчас — только мы. Егор медленно опускает меня на землю, но не отпускает. Лоб прижимается к моему, дыхание смешивается.

— Ты стояла тут всё время, — говорит он тихо, так, что слышу только я. — Рядом.

— Не могла уйти, — шепчу. — Боялась, что…

Он целует меня снова, прерывая. Нет слов, которые нужны. Есть только это: его руки, моё сердце, наши слёзы на щеках.

Постепенно шум возвращается. Марков и Царев хватают Егора за плечи, тащат к команде. Ольга Сергеевна обнимает нас обоих, дрожащими пальцами гладит моё лицо.

— Спасибо, — бормочет она. — Он бы не справился без тебя.

Антонина Игоревна суёт мне в руки флаг «Тайфуна», подмигивает:

— Теперь ты официально часть нашей команды, Юлечка.

Серёжа фотографирует нас на телефон, Катя машет синим париком, а мой папа… Папа молча обнимает Егора, и в этом жесте всё: признание, гордость, извинение.

Мельком я вижу отца Егора. Он уходит. Разворачивается и молча уходит сквозь ревущую толпу… Лишь в самый последний миг он оборачивается, и в его взгляде, направленном на Егора, мелькает что-то вроде гордости.

Но я всё ещё держусь за Егора, будто он — якорь в этом бушующем море. Он прижимает мою ладонь к своей груди, где сердце бьётся так же бешено, как моё.

— Ты — моя победа, — говорит он, и я понимаю — это навсегда.

А вокруг кричат, смеются, поют гимн команды. Но мы уже не слышим. Мы — в своём мире. Где есть только «мы» и этот момент, вырванный из времени.

Эпилог Свадьба Сережи и Кати

Эпилог

Свадьба Сережи и Кати

Свадьба брата — это белые розы, вплетённые в арки из берёзовых веток, и сотни огоньков, мерцающих в сумерках. Я стою у входа в шатёр, поправляя слишком узкий ремешок туфель, и наблюдаю, как Серёжа, красный словно рак, пытается станцевать что-то среднее между вальсом и брейк-дансом под крики гостей. Катя в кружевном платье, которое она выбирала «всего» два месяца, смеётся, прижимая к груди букет пионов.

— Ну что, Кнопка, проиграла пари? — Егор появляется рядом, поправляя галстук. На нём строгий костюм, но своевольная прядь волос всё равно падает на широкий лоб.

— Какое ещё пари? — притворяюсь непонимающей, хотя отлично помню, как спорила, что Серёжа не продержится на танцполе больше пяти минут.

— Бутылка колы против твоего домашнего пирога, — он тычет пальцем в часы. — Уже семь минут.

— Он держится только потому, что Катя держит его у узде и контролирует каждый шаг, — фыркаю, показывая на пару. Действительно, Катя, грациозная, как лебедь, одной рукой ведёт Серёжу, а другой прижимает его ладонь к своей талии. Кажется, что так нельзя, но брат выглядит искренне счастливым. Ему нужна такая жена.

— А ты бы смогла так? — Егор приподнимает бровь.

— Ты про что?

— Про вальс.

Я вспыхиваю.

— Меня не заставишь танцевать, Грушев. Точка.

— Это мы ещё посмотрим, — он хватает меня за руку и тянет к танцполу, где уже кружатся пары.

— Егор, нет! — верещу я, но он только смеётся, ловко обходя тётю Люду, приехавшую с Мурманска ради этого дня. Она как раз захватила в своё безраздельное пользование поднос с канапе.

— Держись, Кнопка. Вальс для начинающих.

Его рука ложится на мою талию, а моя — на его плечо.

Шаг. И я прижата к пышущему жаром телу. Шаг. И наши сердца бьются в унисон. Поворот. И Егор улыбается. Открыто, счастливо, так, как только он умеет.

Он ведёт уверенно, будто занимался этим годами, а не научился буквально накануне, после того, как я сказала, что на свадьбе придётся танцевать вальс. Движения плавные, уверенные.

А ещё, я с удовольствием заметила, что Егор уже даже не хромает, хотя после матча перенёс небольшую операцию на ноге. Какое-то время он ходил даже медленней меня. Но… при этом всё равно ни на секунду не терял оптимизма!

Ну… это же Егор…

Сейчас всё позади. Есть только мы и этот момент.

— Как ты смог так хорошо натренироваться? — спрашиваю, стараясь не наступать ему на ноги.

— Бабушка помогала. Говорила: «Если упадёте — виноват будешь ты». В её молодости вальс был обязательным умением для любого уважающего себя ухажёра. Мы с ней до ночи вчера танцевали. И она счастлива была, и мне хорошо. Но всё равно я ещё в разряде начинающих.

— Мудрая женщина, — смеюсь, замечая, как рядом танцуют мои родители. Сейчас они не выглядят строгими и ничего не понимающими в чувствах.

Нет, они будто вернулись на много лет назад, когда так же танцевали на собственной свадьбе. Мама, со слезами на глазах, положила голову папе на плечо, а он, стараясь не сбиться с ритма, шепчет ей что-то на ухо. Сегодня они отпускают старшего сына в новую жизнь. А заодно и переживают ту самую… Первую любовь.

— Представляешь, — говорю Егору, — они не против, чтобы я поступала на математический. Даже не стали ВУЗ выбирать. Сказали, если мне будет нужна помощь, то они готовы подсказать или пойти со мной. А если нет, то буду сама всё делать.

— И что ты выберешь? — он прижимает меня к себе ближе и делает плавный поворот. — Хочешь поехать в Москву поступать? Я слышал, там лучшие варианты для тех, кто собирается остаться в науке.

Егор говорит об этом спокойно, ни на секунду не переживая о том, что я и правда могу поступить в столицу.

— Нет, — удивляюсь, — зачем? У нас в городе есть прекрасные ВУЗы, да и Великана я тут не брошу. А забрать его в общежитие родители не дадут, — фыркаю, вспоминая, как папа с моим котёнком теперь частенько спит в обнимку. Кто бы знал! — Но, главное, куда я от тебя уеду?

— Не уедешь? — уточняет он.

— Ни за что! — уверенно киваю. — Вам от меня не отделаться, Егор Грушев.

— Замечательно! — шепчет он мне в ухо, вызывая табун мурашек по телу. — Хотя, я бы всё равно поехал за тобой, Кнопка, так что не только я от тебя никуда не денусь, но и ты от меня.

Тут я поворачиваюсь, потому что слышу заливистый смех одноклассницы. Стасенька — наша тихоня, сейчас убегает от разбушевавшегося Маркова, лавируя между столами. На её лице — хитрая улыбка; а глаза Костяна сияют, словно он откопал настоящую жемчужину.