— Это же приятно, Нармин-ханым? — Я киваю и толкаюсь навстречу пальцам. — Моя похоть не настолько противна? Или ты думаешь в тебе нет похоти?

Напряжение, которое копилось всё это время, достигает пика и взрывается между ног. Волны судорог и тепла расходятся по телу, сначала сокращая все мышцы, о которых я знала и о которых понятия не имела, а потом расслабляют их настолько, что я боюсь упасть.

— Мы все животные, Нармин. Что люди, что лошади. И хотим друг от друга мы все одного.

Сознание возвращается ко мне медленно.

Вместе с ним приходит и понимание.

Я запоздало слышу наше с Бахтияром дыхание вразнобой, но у обоих рваное. Тяжелое. Я запоздало осознаю, что продолжаю цепляться за его шею, а пальцы внизу просто гладят, размазывая мою влагу по бедрам.

Он не взял меня. Боли не доставил. Но я же знаю, что со мной делал. И он знает.

Случившееся больно бьет в центр груди.

Стоны, которые я издавала, запоздало отскакивают от ошалевших стен конюшни и хлещут по щекам, а я издаю абсолютно искренний всхлип.

Бахтияр снимает руку, а там, внутри, я всё ещё сокращаюсь. Спускает подол платья.

Я сквозь туман слез, продолжая держаться за его шею, слежу, как блестящие следами моего падения пальцы поднимаются вверх.

Вверх же взлетает мой взгляд. Теймуров смотрит на меня иначе, но я утратила возможность рефлексировать.

Я, кажется, себя утратила.

Вслед за животным удовольствием с головы до ног окатывает мерзкий стыд. Это… Неправильно. Так нельзя было.

Он подается вперед, я отворачиваю лицо. Теперь уже не настаивает на поцелуе. Может быть, он тоже думает, что я должна была сопротивляться лучше. А я…

Его лоб прижимается к виску. Каждый его выдох — удар плеткой по скуле.

— Не ври мне, Нармин. Никогда мне не ври. Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Ты не знаешь, что чувствуешь, потому что ничего пока не знаешь. Думаешь, твой мальчик готов нести за тебя ответственность? Он рассказывает только о том, какие у нас зверские традиции? О своих ничего тебе не рассказывает? — Я жмурюсь и кусаю губы. Он не нуждается в ответах. Он всего лишь хочет уничтожить меня в пыль. — О непризнанных детях, битых и брошенных женщинах? Там никто никому ничего не должен. Там чужой будешь уже ты. Там отцы забывают о женах и детях, как только страсть утихает. И он перестанет быть твоим защитником, когда ты ему наскучишь. Его к тебе не привяжет ничто: ни долг, ни честь, ни старшие, ни традиции. Тебе больше нравится его слушать, потому что он льет в уши мед о свободе? А что кроется за этой свободой ты когда-то думала? Кто тебя от него защитит?

— Пусти меня, пожалуйста, — я шепчу, не требуя, а искренне прося снять руки с моих бедер.

Мне плохо. Зато теперь я знаю, как всё будет дальше.

Он будет брать, а не просить. Иногда добровольно. Иногда — силой. Он будет доказывать, что я глупа, а он всецело прав.

Он уже взял достаточно, чтобы выбора в нашем мире у меня не осталось. Он победит меня и любой мой приступ свободолюбия.

Он сделает из меня свою и уничтожит.

Бахтияр молчит. Даже дышать в какой-то момент перестает. Я благодарна, что остановился, но это не спасает от ощущения порочности.

Я вся им пахну. Я вся ему уже принадлежу.

— Он врет тебе, Нармин. Возможно, и сам верит, но тебе он врет. У вас нет будущего.

Я уже не спорю.

Смотрю сквозь стену, зная, что огнем сгорю, если потребует опять в глаза. Спорить с ним бессмысленно. Киваю.

После случившегося будущего нет у меня.

Глава 21

Глава 21

Нармин

Наш дом сегодня украшен, как никогда. Гостиная заставлена подарками, которые привезли с собой Марьям и тети Бахтияра.

На подоконниках, столах и даже лестнице стоят вазы с цветочными композициями. Воздух пропитан запахом выпечки и сиропа: пахлаву пекли всю ночь.

Атмосфера настолько суетная и торжественная, что я в ней чувствую себя изгоем.

— Нармин-ханым, тебе нравится? — Отмерев, начинаю различать свое отражение в зеркале и киваю в ответ на вопрос Марьям.

Из зеркала на меня смотрит настоящая невеста. Волосы собраны в высокую прическу. Гребнем к ней уже приколота фата. Платье шили по моим меркам, чтобы корсет подчеркивал тонкую талию.

Плечи, как Марьям с Бахтияром любят, открытые.

Вокруг меня охают мама с тетями и сестрами. Сегодня здесь не только моя Севиль, но и невестки, дочери братьев моего отца, племянницы. Весь род съехался, чтобы выдать меня замуж за Бахтияра Теймурова.

Всем хватит места в шатрах.

Марьям поглаживает нежными пальцами мои плечи, пытаясь подбодрить.

— Нервничаешь? — Я лживо киваю и увожу подбородок вместе со взглядом в сторону. Не хочу на себя смотреть.

Да и не нервничаю, если честно.

Только когда слышу, как снизу, под домом, начинают нагло и хаотично сигналить машины, сердце разгоняется бешено. Это значит одно.

— Жених приехал! — Мама произносит громко, обмахивая рукой суету в моей спальне.

Я не нервничаю, это правда, но в эту секунду перестает хватать воздуха.

***

— Потуже можно?

— Да, можно.

Женщины в четыре руки тянут шнуры, сжимая ребра и доставляя боль.

Но я даже им "нет" сказать не смогла.

***

Глаза наполняются слезами, я приоткрываю губы и пытаюсь нормально вдохнуть — не выходит. Корсет перетянут, но я об этом никому не сказала.

— Такой день, Аллах! Такой день! — Тетя Фидан смотрит на меня, качая головой. Они все думают, я просто волнуюсь. А я… — Только окно это дурацкое…

Вслед за ней перевожу взгляд на разбитое окно.

Это случилось ночью.

Все думают, какой-то хулиган или завистница разбила камнем из вредности. Но головы обитателей дома настолько забиты моей свадьбой, что разбитое окно кажется мелочью.

Это и есть мелочь. Только я одна знаю, что камень был завернут в лист бумаги, на котором — план побега.

Максим не сдается. Он будет ждать меня в ближайшем поселке. А я…

— Аллах судья этому вредителю, — мамин настрой не испортит ничто. Она сжимает мои ладони, трет их, потому что безжизненно-холодные, и, развернув к себе, как куклу, ловит взгляд.

Я больше не борюсь. Хочешь взгляд — бери. Вы все берете то, что от меня хотите.

Смотрю маме в лицо, не испытывая никаких эмоций, и отдаю себе команды вовремя моргать.

— Ты будешь счастлива, дочка. Ты будешь самой счастливой из всех нас. Пусть Аллах благословит вас детьми.

Детьми... Детьми... Детьми...

Это пожелание повторяют и повторяют.

Киваю, задерживаясь взглядом на полу, каждую царапину которого я знаю наизусть.

Я буду "счастлива". А вы сделаете в доме ремонт. Отец попросит у Аскера Вагиф оглы помощи в бизнесе. Может быть будет у него учиться. Заслужит наконец-то такое желанное уважение. Ты, мамочка, будешь самой успешной из всех твоих подруг. Может быть даже подружишься с Лейлой-ханым.

Я за вас рада, мамочка.

Нос щиплет. Глаза тоже. Дышать как было сложно — так и остается.

— Машалла, гызым. — Мама непривычным жестом тянет меня к себе и целует в лоб. Я долго еще чувствую горячее клеймо материнского наставления кожей.

Спускаюсь по ступенькам, придерживая подол пышного платья, под радостное традиционное улюлюканье женщин.

Вместе со мной вниз несут и ленту красного цвета. Символ чистоты, семьи, благословения, который на три узла повяжет на моей талии старший брат.

Я отчетливо слышу, как за дверью мужчины громко разговаривают. Тон их беседы можно перепутать с руганью, но всё это игра. Сейчас они играют в выкуп, хотя вся гостиная и так уставлена бесчисленным множеством коробок.

Здесь и одежда, и обувь, и драгоценности. Теймуровы не забыли ни про одного члена моей выигравшей в лотерею одержимость Бахтияра Теймурова семьи.

Я становлюсь в углу, как положено. Но улыбаться застенчиво (тоже, как положено) могу разве что вспышками. По коже мурашки бегут, когда входная дверь открывается.

Бахтияр заходит первым и тормозит в проеме гостеприимно распахнутых двустворчатых дверей гостиной.

Ко мне торжественно приближается старший брат Орхан, взяв у мамы ленту, начинает её повязывать на сдавленной корсетом талии, приговариваю утратившие любой смысл, но такие важные для них слова.

Я думала, что посмотрев на Бахтияра в следующий раз, умру. Но нет.

Внутри почти спокойно. Душа почти не дышит.

Он как не был злодеем, так им и не стал. Я успеваю считать в его взгляде тревогу и сожаление. Вперемешку с ними — восторг. Трепет. Желание.

Он — обычный человек. Просто отказывать себе не всегда умеет.

Его взгляд стекленеет, спускаясь по корсету к ленте. Я уверена, он так же хорошо помнит каждую минуту случившегося на конюшне. Жалеет ли? Наверняка.

И я жалею.

Точно так же, как сделала мама, Орхан тянет меня к себе за затылок и запечатывает бунтарскую голову целомудренным поцелуем в лоб. Отступив, спускает длинную ленту по платью.

Этот ритуал, как и остальные, мужчины и женщины в слишком тесных для такой компании гостиной, коридоре и даже на террасе встречают радостным улюлюканьем и аплодисментами.

И только мы с Бахтияром не радуемся. Не улыбаемся. У нас так положено, но дело не в обычаях.

Он подходит ко мне осторожно. Боится ли, что я вот сейчас разражусь компрометирующей нас обоих правдой? Думаю, нет.

Он смолчал про Максима. Я — про то, что сделал со мной в конюшне. Только неясно, зачем мы это сделали.