Всё так очевидно идет не туда…

На моем женихе — стильный костюм. Не скучно-черный, а красиво-коричневый. Если не ошибаюсь, Марьям называет этот цвет «тауп». И он на пике этим летом.

Так же на пике свадьбы на террасах и в шатрах. Сочетание цветов айвори и нюдовой зелени в декоре. Много воздуха, тонкие стулья, живые свечи в стекле вместо хрусталя, круглые столы вместо длинных. Лаконичные букеты невесты со сдержанными калами, орхидеями, спадающим вниз каскадом из амаранта.

Марьям сделала нашу свадьбу идеальной. А мы до нее не дотягиваем.

— Салам, Нармин. — После перерыва в общении его голос звучит для меня непривычно. Сипло и тихо. В эти дни Бахтияр не пытался со мной разговаривать. Возможно, просто не знал, как подойти.

И я не знаю.

Его слова ядовитыми змеями будят ночами и не дают спать. Его взгляд стоит перед глазами днем и ночью. Его власть надо мной сжимается бриллиантовой удавкой на шее и ползет по шнуровке корсета, мешая шевелиться.

Мой взгляд спускается по переносице, минует губы, чтобы упереться в шею.

— Салам.

Вот теперь я веду себя правильно. Тихо и кротко.

Он достает из кармана очередной продолговатый бархатистый чехол. Раскрыв его, поражает всех вокруг щедростью своей семьи. На сей раз мне дарят бриллиантовый теннисный браслет. Уже наручники. Это дорогущая вещь. Интересно, какая сумма выйдет, если посчитать, во сколько им обошлась честь лишить чести меня?

— Не хочешь надеть?

Это надо спрашивать не у меня, а у Марьям. Это ей виднее, подойдет браслет к платью или нет.

***

— Давайте ещё немного. Талия будет самой тонкой во всем Азербайджане!

***

Вытягиваю руку навстречу Бахтияру. Разворачиваю самым ранимым местом, где вены ручьями переплетаются и текут… Текут… Текут…

Он застегивает украшение, но опустить руку я не успеваю.

Осторожно перехватив кисть, тянет к себе и вместе с этим склоняется.

Это всего лишь показуха, но усыпленные смешанные чувства к нему эта показуха будит.

Бахтияр смотрит в глаза, а мои тем временем наполняются слезами.

Жених целует меня в запястье. Всем вокруг это кажется очень трогательным, а мне хочется на него кричать.

Ты не имел права! Ты не имел права меня трогать!!!

Выровнявшись, Бахтияр поворачивает всё туловище к моему отцу и просит:

— Дадите нам с Нармин минуту, Шамиль Сабир оглы?

Его просьба смущает еще сильнее, чем довольно вольный жест с поцелуем. Отцы переглядываются, матери тоже, но это же Бахтияр… Ему никто не отказывает, даже когда он не следует традициям, а ломает их.

Семьи начинают рассаживаться по машинам, а мы остаемся в гостиной.

После торжественного гула голосов, который преследовал меня все утро, наступившая тишина больше похожа на глухоту. Ее нарушает только скрип старого паркета под подошвой дорогой туфли Бахтияра.

Он тянется к моей ленте. Сжав кончик, гладит. Поднимает взгляд. Радужки такие же, как были до всего. И в то же время как будто новые. Теперь в них живет ответственность за содеянное.

— Прости меня, Нармин. Это мой грех. Моя несдержанность. Я не трону тебя больше, пока не разрешишь.

В его клятвы я не верю. Закрываю глаза и мотаю головой. Совсем не ласково сбиваю пальцы с ленты, отступая.

Я никогда не научусь отдавать приказы голосом Бахтияру Теймурова, но тоже, как и он в конюшне, выдыхаю:

— Хватит. Аллах простит. А я тебе не верю.

Развернувшись, выхожу из гостиной первой.

***

Традиции для нас — всё. Они сопровождают каждую минуту одного из самых главных и красивых событий — свадьбы.

У нас с Бахтияром торжество от начала и до конца пройдет в летней резиденции Теймуровых.

Здесь важно всё: даже первый шаг в дом мужа.

За богатой калиткой меня встречают Аскер Вагиф-оглы и Лейла-ханым его дома. И сердца.

Хочет того или нет, но мать Бахтияра точно так же смирилась с его решением. Впрочем, как и я.

Аскер Вагиф-оглы обнимает меня тепло и, я уверена, очень искренне произносит:

— Дочка, мы с Лейлой вложили в Бахтияра душу. Всё лучшее, что было — отдали. Он тебя не обидит. — На этих словах удар в грудь мешает вдохнуть. Перетянутый корсет тормозит очередной приступ истерики, который я сглатываю незаметно для всех. Только глаза ненадолго мокнут.

Аскер Вагиф-оглы склоняет голову на бок и немного хмурится. Как и все, уверен, что я всего лишь волнуюсь. Как любая невеста. Улыбается ещё шире. Ещё ласковей. Ещё теплее:

— Но если вдруг что, иди ко мне. твое слово для меня стоит дороже, чем десять слов сыновей. Дочь я в обиду не дам.

Я киваю, заталкиваю внутрь просящиеся рыдания. Эти слова так сильно перекликаются со словами Бахтияра в конюшне, что справиться с этим приступом мне сложнее.

Вы все дадите в обиду! Вы все уже дали! Вам всем плевать!

А может быть дело в том, что непоправимое всё ближе.

Здесь нас распишут. Здесь же, в одной из комнат, имам прочитает никах.

Отступив, я оглядываюсь и ищу глазами Марьям.

— Я могу выпить таблетку?

— Какую таблетку, джаным? — Она подходит молниеносно. Сжимает мою руку и внимательно смотрит в глаза.

— От головы. Можно я где-то чуть-чуть посижу? И таблетку выпью?

— Конечно, джаным. Конечно.

Марьям провожает меня к дому. Мы поднимаемся на второй этаж. Открыв дверь одной из спален, девушка впускает меня первой.

Пока суетится в поисках аптечки я успеваю рассмотреть комнату. Видимо, здесь мы с Бахтияром проведем свою первую брачную ночь. Она украшена цветами. На рейле висит шелковый халатик, полупрозрачный пеньюар и комплект белья, которые я себе не покупала.

Ненавязчиво подсунутая под нос обертка такой желаемой конфеты Бахтияра Теймурова.

Мой взгляд спускается на белое платье.

Пальцы тянутся к красной ленте.

Губы неуместно подрагивают, а уголки впервые за долгое время алогично стремятся вверх.

А вот и бант.

Вернувшись, Марьям дает мне стакан воды и таблетку. Присев, смотрит в лицо уже снизу.

— Тебе лучше, да? Не такая бледная…

Нет, мне не лучше. Но киваю и благодарю за помощь.

Выпив, отдаю стакан.

— Можно я посижу здесь недолго?

— Конечно, можно. Имам приедет, я тебя позову. Отдыхай. День сегодня сложный.

Очень.

Марьям выходит из спальни. Я впервые за долгое время оказываюсь наедине с собой. Впервые могу быть честной.

Рука тянется к груди и упирается в спицы корсета кулаком. Это не помогает.

Сквозь панорамные окна, задекорированные изящными тонкими перегородками, я вижу всё. Шатры. Приезжающие вереницей машины. Свою семью и семью Бахтияра, которые в эту секунду смешиваются так же, как должны будут смешаться его семя и моя кровь, чтобы связать нас детьми.

Детьми, которых я не хочу. От человека, которого я не люблю.

Я закрываю глаза, а открыв — понимаю, что не смогу.

Схватив с тумбы ножницы, отсекаю ленту. Дергаю шнуровку, которая не поддается.

Утром меня затягивали в шесть рук. И только разодрав ее, я наконец-то могу дышать!

Платье падает к ногам. Туда же слетает гребень с фатой.

В шкафу стоят два уже собранных в свадебное путешествие чемоданов. Я раскрываю один наобум и угадываю.

Сколько у меня есть времени, пока не хватятся? Может быть, минут десять.

Я бегу к конюшням, обгоняя ветер. Корсет больше не держит ни мое надломленное достоинство, ни силу воли, поэтому слезы мешают видеть дорогу, а рыдания пугают низко летающих птиц.

Дверь открываю тем же ключом, который Бахтияр у меня не забрал. Мне настолько плохо, что кажется — плохо всем, кто хотя бы немного понимает, что такое принуждение.

Я открываю денник за денником, выгоняя растерянных лошадей на улицу. Кричу на них. Топаю.

Туран тычется в затылок, плечо. Трогает губами ухо. Он на своем языке умоляет меня одуматься, но я туда не вернусь больше никогда.

Растерянные лошади топчутся возле конюшни недолго. Стоит почувствовать запах свободы, от него уже не отказаться.

А я запрыгиваю на спину Турана и на ухо прошу:

— Довези или сбрось. Только быстро, пожалуйста.

Бью в бока и он откликается.

Никогда не несся так быстро, а сегодня…

А сегодня он мчит меня туда, где нет защиты, но и предела свободе тоже нет. Всё дальше и дальше от сорванной свадьбы.

Конец