Не получив ответа, Максим так же молча следит за движением слезы. Замерев на ней, спускается к губам.

— Ты думаешь обо всех: родителях, племянницах, сестрах, которым до тебя плевать. А о себе и обо мне? Почему мы должны себя заживо похоронить за их решения? Или ты думаешь, его полюбишь?

Сердце катится куда-то под сцену.

Всё ведь и началось тоже здесь.

А если бы я пошла по другому проходу и не врезалась тогда в Бахтияра? А если бы Наталья Дмитриевна не пригласила меня на отчетный концерт?

Он обо мне не вспомнил бы? Не подумал? Не решил, что хочет взять в жены забавную скрипачку из своей школы?

— Я и после свадьбы тебя у него заберу, если согласна. У настоящей любви нет срока давности. Он тело твое хочет. Получит — заскучает. Может быть тебе легче думать, что любовь придет со временем. Вас же этому учат. Но я не верю. Так не бывает. Хочешь замуж? Выходи. Я и потом тебя заберу. Хорошо?

Конечно, нет. Но спорить с ним я не могу.

Я даже попрощаться, получается, нормально не способна. В горле комом стоит: «уже никогда, Максим. Смирись», а голова слабовольно кивает.

Воздуха мало — внутри и снаружи. За гулом в ушах и раздраем мыслей я слишком поздно осознаю, что слышу нарастающий звук стремительных шагов.

Кто-то всё же толкает дверь, раскрывая створки шире.

Максим не хочет меня отпускать, но я всё равно оглядываюсь, чтобы как в тот, первый день, снова врезаться в твердую стену, но уже не груди, а потемневших до неузнаваемости глаз своего жениха.

Глава 20

Глава 20

Нармин

В лицо со свистом хлещет ветер. Он должен был бы остудить мысли, чувства и щеки, но пожар за грудиной только разгоняется.

Мне запрещено брать Турана без сопровождения инструктора, но послушней я не становлюсь, а хуже — с каждым днем.

Склоняюсь к конской шее и бью в бока, не прося, а требуя мчать прочь быстрее.

Я настолько глуплю, что это понимает даже Туран. Не хочет меня слушаться. Сопротивляется. Игнорирует. Я заставляю.

Это удивительно, но стоило случиться самому ужасному — и я совершенно потеряла страх.

Уже больше недели, как Бахтияр знает всё про меня и... Чужого. Раньше женщину за такое забросали бы камнями. Теперь… Он молчит. Никому ничего не говорит.

Мучает меня, оттягивает неизбежное. Или я совсем ничего уже не понимаю и он женится, даже зная. Но зачем?

Я хочу обогнать мысли, но Туран мне не дает. На очередном ударе по конским бокам, угрожающе ржет и легко отрывает передние ноги от земли, давая понять, что командовать им больше я не буду, иначе сбросит.

Разозлившись, торможу его и спрыгиваю с конской спины.

Он не заслуживает быть жертвой моего плохого настроения, но отшвыриваю поводья, будто провинился.

Не оглядываясь, иду назад, а на глазах сами собой выступают злые слезы.

Может быть я хотела бы вот сегодня слететь и насмерть!

Позволяю разрывающим грудную клетку чувствам выплескиваться всхлипами.

Туран — мудрый конь, он отлично знает местность и вернется. Но я не могу и перед ним не испытывать вину.

Сама устала от собственных противоречий. Рассекаю траву, которая бьет по бедрам, и чувствую облегчение, когда теплое дыхание с фырканье задевают плечо.

Я не злюсь на коня, но всё равно дергаю плечом и ускоряюсь. Зло смахиваю слезы, а в груди становится всё тяжелее. Там давит. Душит. Мне плохо. Дурно.

Я всё бегу… Бегу… Бегу… А от себя сбежать никак.

Свое помолвочное кольцо я потеряла в музыкальном училище. Подчиняясь приказу Бахтияра и таким же словам Максима — ушла, оставив их вдвоем. Чем закончился их разговор — я не знаю.

Первые дни я просыпалась с уверенностью, что сегодня Бахтияр всем обо всем расскажет. Но нет. И нет. И нет.

И я устала ждать своей казни. Какая разница, когда она наступит?

Туран опять догоняет и тычется в плечо. Я не выдерживаю. Резко развернувшись, хочу отчитать, но вижу в конских губах очередной вырванный с корнем несчастный цветок и теряю дар речи.

Ты такой хороший, Аллах! Мой милый принц!

Обнимаю жеребца за шею, утыкаюсь в нее и открыто плачу.

Туран терпеливо ждет, изредка переступая с ноги на ногу, а когда очередная хлынувшая с вершины гор моих грехов река иссыхает, позволяет взять себя за поводья и вести обратно к конюшням.

Имею ли я право приезжать сюда? Брать его коня? По совести — нет.

Но Бахтияр свой махр пока не забирал. Хотя я жду… И жду… И жду…

***

Ещё на подходе к конюшням вижу, что дверь, которую я всегда закрываю, сегодня приоткрыта на щель. Это может быть Фуад, но интуиция подсказывает, что нет.

Открываю двери шире и впускаю внутрь Турана.

Мне даже приглядываться не приходится, чтобы убедиться: Бахтияр стоит посреди помещения. Смотрит на нас, не делая вид, что удивлен.

Я, в принципе, тоже.

Всего лишь убеждаюсь, что даже запретное со мной происходит с разрешения Теймурова. Единственное, чем я способна его удивить — был Максим.

Смелости хватает посмотреть в лицо жениха только мельком. Мои глаза слетают вниз на доски, а его взгляд продолжает продавливать мне переносицу.

Чего ты хочешь? Чего ты, Шайтан тебя возьми, от меня ждешь?!

Я не здороваюсь с ним. Делая вид, что Бахтияра рядом нет, начинаю снимать обмундирование с уставшего Турана, который впервые за долгое время видит настоящего хозяина.

Тянется к нему носом, но Бахтияр ведет плечом, отказывая в ласке.

Это почему-то так задевает! А может быть я всего лишь искала повод, чтобы злиться на него больше, чем на себя.

Расстёгиваю подпругу, стягиваю тяжелое седло с конской спины и аккуратно снимаю уздечку, проводя ладонью по вспотевшей шее. Бросаю тем самым немой укор такому же немому внимательному зрителю. Освобождая Турана от ремней и железа, перебираю пальцами тёплую шерсть под вальтрапом и тщательно развешиваю сбрую.

Открыв денник, киваю. Мол, входи. Но Туран мнется.

Я только делаю вид, что Бахтияра рядом не существует, но все локаторы настроены на него. Улавливаю малейшее движение и тут же вскидываю взгляд.

Приходится признаться себе же: я до последнего боюсь считать в нем отвращение. Но ведь это именно то, что по нашим традициям я заслуживаю.

Он больше недели знает правду обо мне. Разочаровать сильнее уже невозможно. Сейчас его глаза ещё чернее, чем тогда, в актовом зале.

Бахтияр делает несколько шагов. От мягкости и податливости остроумного парня, которым он хотел казаться, сегодня нет и следа. Он прямой. Напряженный. Колючий. Хлесткий.

По коже пробегаются разряды тока, с которыми я ничего не могу поделать. Разве что пытаться противопоставить ему такую же холодность.

— Ты что творишь? Тебе было сказано предупреждать и без сопровождения не ездить. — У него даже тон теперь другой. Таким не в любви признаются, а приказывают. Но вместо того, чтобы потупить взгляд и покаяться, я вздергиваю позорный подбородок.

— Конь мой. Когда хочу — тогда и езжу.

Мы молча боремся взглядами. Спорим о коне, но оба знаем: не о нем.

Резко развернувшись, захожу в пустующий денник. Там у меня лежат вещи, в которые я должна переодеться, чтобы продолжать всем врать.

Не знаю, зачем это, но закрываю себя изнутри на щеколду. Повернувшись к Бахтияру спиной, сдергиваю через голову поло и быстро надеваю свое платье.

Дрожащими пальцами пытаюсь стянуть сапоги. Дальше — как-то расстегнуть пуговицу на брюках.

Ноги путаются в ткани. Затылок и холка наливаются тяжестью из-за слишком пристального внимания.

Я слышу шуршание сена. Оглянувшись — слежу за тем, как Бахтияр подходит к створке и открывает ее, не спросив. Бросаю брюки, скомкав, а не сложив, как собиралась.

Подол платья скатывается по бедрам, прикрывая голые ноги, но оно остается расстегнутым на спине. Волосы, думаю, взъерошены. Грудь вздымается. А я горю и сгораю под взглядом, который настойчиво пытается вынуть из меня грешную душу.

— Ты замуж не хочешь, потому что думаешь, что любишь его?

Заданный в лоб вопрос выглядит таким логичным, но как же сильно ошарашивает!

Стыд и неготовность разговаривать зажигают щеки ярче светофоров. Я увожу глаза и трясу головой. Фыркнув, бросаю злое:

— Не твое дело. Ты всё знаешь. Откажись от меня, так всем будет лучше.

Отворачиваюсь к парню спиной и снова начинаю складывать форму. Слышу встревоженное фырканье жеребцов. Они всё чувствуют. И я всё чувствую.

Бахтияр злой. Бахтияр хочет ответов, а не…

На моей руке смыкаются пальцы. Он стряхивает, давая понять, что брюки нужно вернуть на место, а ему — отдать внимание.

На костяшках заметны слегка зажившие царапины. Откуда — я не сомневаюсь.

Я злюсь на них обоих, но больше всего — на себя. Я не хочу, чтобы из-за меня дрались! Я не хочу никому гордость ломать. И жизнь ломать. Я не хочу…

— Нармин. Я жду.

Натиск пальцев становится ощутимо болезненным, Бахтияр добивается своего — я разжимаю кулак и избавляюсь от брюк.

Разворачиваюсь и отступаю. Он шагает навстречу, не давая передохнуть.

— Я тебе вопрос задал, ты не услышала? — Он не кричит и не крикнет. Но то, как глаза рассыпают по моему лицу столпы из искр, со спокойствием не перепутаешь.

Хуже поступить я не могла.

Бахтияр Теймуров терпелив ко многому, но не к вопросам своей гордости.

— Ты не спрашивал, люблю ли я кого-то, когда брал в невесты. Почему это теперь стало важным?