Сажусь на рейсовый автобус и еду до ближайшего к особняку Теймуровых поселка, а оттуда пешком иду еще двадцать минут.

Переодеваюсь. Седлаю Турана. Разговариваю с ним.

Здесь, в окружении величественных животных, разум хотя бы ненадолго очищается от роя мыслей, которые не просто мешают жить, а агрессивно жалят то страхами, то незнанием, то сожалением.

Мне очень-очень жалко Севиль. И совсем не тешит самолюбие тот факт, что я в свое время понимала всё правильно. Понимала и что дальше?

Ни ей не помогла, ни себе.

Теперь у сестры есть Кямал. Возможно, с Эльвином тоже сложится нормальная семья. Боюсь, не счастливая, но такая же, как многие. Может быть муж захочет для Севиль больше стараться. Может быть ее смирение принесет за собой спокойствие, а не досаду. Мне неизвестно. Как неизвестно и, что будет с нами.

Ещё одна причина, по которой я не хочу идти к конюшням со стороны особняка состоит в том, что свадьбу играть наши семьи решили тут.

Тысяча гостей — это совсем не шутки. Среди приглашенных будут богатейшие и самые влиятельные люди страны. В огромном саду установят шатры. На днях приезжал техник и они с Марьям делали разметку, где будут стоять столы, где сцена для артистов, где расположится пространство для танцев, ведь танцы у нас очень любят.

Отдельно оговаривается маршрут, по которому на тележке катить будут торт. А прежде, чем мы с Бахтияром уйдем в одну из спален, в небо взлетит каскад из пятнадцатиминутных вспышек салюта.

День моей свадьбы распланирован поминутно. Что будет после — мне тоже известно.

На следующее утро мы с Бахтияром отправимся в свадебное путешествие на острова, название которых я всё никак не могу запомнить. Вернувшись оттуда — сразу в Баку.

Одна из столичных квартир Аскера Теймурова готовится для молодоженов.

Это очень логично, ведь в нашей провинции перспективному Бахтияру делать особенно нечего. Может быть, не приедь он сюда этим летом, не увидь меня и не вбей себе в голову, что на мне можно было бы жениться, я ещё на год оттянула бы эту неизбежность. А то и вовсе ее избежать. Но случилось иначе.

Переезд в Баку для меня означает, что сбегать к маме, если совсем плохо, как делает Сева, у меня не получится.

Чем будет заниматься Бахтияр — известно. Чем я — решать уже не мне.

Аскер Вагиф оглы настойчив в своем стремлении как можно лучше познакомить сыновей с их огромным семейным делом.

Еще в ресторане, общаясь с Самиром, я узнала, что каждый из братьев занимается одной из важных составляющих империи Теймуровых. Самир строит гостиничные и жилые комплексы по стране. Бахтияр, в силу знания иностранных языков и заинтересованности разными культурами, работает в международном отделе отцовской корпорации. Помогает привлекать инвестиции и ищет выходы на участие в заграничных проектах.

Это и Эмираты, и Турция, и Казахстан, и Япония с Францией.

Конечно, я понимаю, что для меня Самир мог Бахтияра перехваливать, но в будущем своего жениха ничуточку не сомневаюсь. Он станет большим человеком, а я...

Возможно, если семейная жизнь не задастся, я буду с радостью провожать Бахтияра в командировки. И там... Да пусть даже изменяет. А вдруг и мне будет от этого легче?

Сама себе не верю. Вздыхаю.

Сняв с крючка уздечку Турана, разворачиваюсь и с непроходящим восторгом смотрю на мощную конскую голову.

Туран фыркает и, тряхнув ею, рассыпает по шее гриву.

Однажды он позволил нам с Фуадом заплести себе много-много смешных косичек. Ходил так с неделю, а потом мы расплели их и получили кучерявую лошадь.

Смеялись ужасно. Вдвоем и до слез.

Боюсь, узнай о нашей шалости Бахтияр, пришиб бы всех, кто посмел опорочить честь его гордого коня. Но к Турану его друг по-прежнему не приходит.

Туран и сам на нас с Фуадом немного обиделся, но я вижу, что день ото дня он все сильнее оттаивает. Относится ко мне лучше. Может быть даже жалеет, кто его знает.

Подхожу и, приговаривая похвалы спокойным голосом, надеваю уздечку на шоколадную голову.

Лошади бывают тактильными и нет. Вторых за морду лучше не трогать, это одно из первых правил, которые озвучил мне инструктор. Но Туран, как ни странно, при всей своей брутальности, часто сам тычется.

Так и сейчас я раскрываю ладонь на расстоянии, он вжимается в нее горячими губами. Конечно же, это не поцелуй. Не ласка. Не забота. Но я настолько эмоционально расшатана, что еле сдерживаю слезы.

Обхватываю его голову руками. Он склоняется, позволяя вжаться лбом в свой лоб. Медленно ведет в воздухе копытом.

Все же чувствует меня. Подбадривает.

И я не могу его разочаровать. Сквозь выступившие слезы улыбаюсь.

Глажу короткую щетину и нахваливаю:

— Хороший мой мальчик. Красивый такой. Настоящий принц среди коней.

Каждое слово ему — от души. Он достоин восторгов. Так и Бахтияр достоин любви. И я достойна. Но смогу ли — не знаю. Страшно...

Звучали ли слова Севы для меня приговором? Я тоже не знаю. Понятно, что бывает по-всякому. Она сама сказала, всё зависит от мужчины. Но чего ждать от Бахтияра — я разобраться не могу. Такие вроде бы логичные мольбы хотя бы о времени отброшены без сожаления. Украденный у меня поцелуй до сих пор лежит ожогом на губах. Внутри меня стремительно сплетаются гибкой лозой и душат друг друга два сорта таких разных роз: что-то в нем манит, а что-то отталкивает. Шипы сомнений царапают, что днем, что ночью.

От страха, что полностью Бахтияр раскроется только после свадьбы, а сбегать мне будет уже некуда — иногда совсем тошно.

Оттолкнувшись лбом, целую Турана в метку полумесяца. Спрашиваю у ставшего намного большим, чем бездушный махр, коня:

— Сбежим за горизонт, джаным?

По тону фырканья определяю, что Туран за.

Делаю шаг назад, он вскидывает голову и с ржанием крутит ею в воздухе, слегка отталкиваясь от усланного сеном дощатого пола копытами.

Бахтияр во многом прав: без движения его оставлять нельзя. Во время уроков с инструктором, Турана используют только как транспорт для взбалмошной меня, а коню нужно больше. Он не глупое седло, а свободолюбивый и смелый напарник.

И у него тоже одна жизнь, которую он заслуживает прожить счастливым и свободным.

Мы выходим из конюшни и нога в ногу направляемся подальше от безопасного загона.

Сдерживая нетерпение, Туран ждет, пока я заберусь верхом, терпит мои поглаживания по шее, а когда прижимаюсь к ней и почти что в ухо позволяю:

— Давай, — легонько ударяя по бокам пятками, срывается с места и несет нас прочь.

Мы летим с ним на горизонт, меняя темп. Бывает, первым устает он, бывает, я. Тогда гуляем рядом. Рвем и нюхаем цветы.

Бывает, он уносится куда-то, позволяя мне вдоволь наплакаться в высокой траве из-за страха и усталости. А вернувшись, приносит цветок прямо с корнем, который я сую себе за ухо и благополучно теряю, когда мы снова сбегаем с ним от мира, даже зная, что от предначертанного Аллахом ещё никто не убежал.

***

Сегодня мы с Тураном катались долго и до изнеможения.

Мне кажется, домой я возвращаюсь, пропахнувшись лошадью вплоть до корней волос. Но даже если меня уличат во лжи — пускай.

Что сделают? Накажут? Уже не страшно.

Бахтияр разозлится? Тоже нет.

После сильного всплеска эмоций я волочу ноги к калитке, ощущая апатию. Зато спать буду хорошо. Главное дни до свадьбы не считать, ведь их становится всё меньше.

Усталость слетает с плеч, когда у изгороди рядом с нашим забором я вижу женскую фигуру. Узнаю её за секунду.

Наталья Дмитриевна смотрит перед собой, переминаясь с ноги на ногу. Она, как всегда, одета со вкусом. Держит спину ровно. В руках — дамскую сумку. Туфли на хоть и устойчивом, но высоком каблучке.

Меня окатывает стыд сразу за всё: что так трусливо вдруг замолчала, что ей приходится ждать меня у забора. И что Максим, её сын, единственный ребенок отброшен в бан без права попрощаться, как ненужный человек.

Это неправда, но я даже оправдаться перед ним не могу. Я стараюсь поступать так, чтобы пострадало как можно меньше людей. Я правда стараюсь. Молюсь Аллаху каждый день, чтобы огонь его души и глаз не погас из-за разочарования во мне.

Чувствуя или слыша, Наталья Дмитриевна поворачивает голову и ловит меня. Я боюсь, что взгляд учительницы зажжется осуждением, а то и гневом, но всё не так. Она будто бы тоже пугается. Глянув мельком на окна нашего дома, отталкивается пятками от тротуара и сама идет навстречу.

Я не знаю, что говорить, как вести себя и что делать. Резко нахлынувшая паника стучит набатом в висках и обездвиживает. Мать Максима подходит ко мне близко и сжимает повисшую руку своими пальцами.

— Салам, Наталья Дмитриевна, вы давно стоите? Вы меня ждете? Давайте в дом зайдем. Пожалуйста, вы извините, я не знала... — Начинаю тараторить, переживая бурю из стыда и сожаления, от которых все эти дни сбегала. Мне лучше было не думать, что пока моя жизнь стремится к нежеланной свадьбе, жизнь Максима и его семьи не идет своим привычным чередом, а тоже... Катится.

Сейчас не думать об этом уже не получается.

— Салам, моя золотая. Салам, моя девочка, — нежный тон учительницы и то, как она смотрит, разбивает плотную защитную корку, которая образовалась вокруг моего сердца. Я даже не заметила, как это произошло, а теперь она покрывается трещинами, через которые капля за каплей снова просачиваются несбывшиеся мечты. На глазах выступают слезы. — Тебя не обижают, Нармин?