Его лицо выглядит сейчас малоподвижным. Окаменевшим. Представить на нем улыбку просто невозможно. Чтобы не ответить сходу — он сжимает зубы. Я дергаю рукой — отпускает, а сам закрывает глаза и считает… Считает… Считает… Что? Мои грехи? Свои желания?
— Выйди из конюшни. Мне надо одеться. Ты и так позволяешь себе слишком…
Карие глаза распахиваются так резко и бьют строгостью так ощутимо, что я запинаюсь и договорить уже не могу. Рядом с ним — жарко. В груди совсем тесно.
— Ты ему что-то обещала? Давала?
Сердце замирает и летит прямохонько в ад.
Вздергиваю нос выше. Заведя руки за спину, начинаю пуговка за пуговкой застегивать платье.
— Откажись от свадьбы, Бахтияр, чтобы не пришлось проверять. А то представляешь, какой будет скандал?
В меня вселяются джины. Язык становится острым и колким. В глазах Бахтияра я четко читаю требование замолчать. Читаю и не хочу.
— Если ты грязную взял, что же старшие скажут? Тебе же это важно… — Качаю головой, как будто бы жалею. А сама пытаюсь пережить еле заметную царапину на его скуле, которую сейчас так ярко подсветило солнце.
Бахтияр сужает глаза и подается ближе. Его выдох задевает мои ресницы. На кожу ожогом ложится тихое, но совсем не примирительное:
— Ты хотя бы на один вопрос ответить способна, сумасшедшая?
Вместо того, чтобы прислушаться к разуму, выталкиваю из пылающей груди яростное:
— Нет!
Взволнованный Туран поднимается на задние ноги и толкает створку с ржанием.
Мы должны прекратить. Он хочет, чтобы мы прекратили.
Но Бахтияр приказывает:
— Хватит. — И даже у меня колени подгибаются. Пытаюсь выровнять дыхание и запустить пуговку в очередную петлю, но он переводит взгляд с коня на меня и ничего не получается. — Что с тобой не так, Нармин? Что ты творишь со своей жизнью?
Его слова кажутся настолько несправедливыми, что остатки выдержки испаряются. Я бросаю затею застегнуть платье и толкаю парня в грудь.
— Это ты что с моей жизнью творишь?! Прешь, как танк! И тебе всё равно, что я при этом чувствую. Думаю.
— Я тебя спрашиваю: ты его любишь и поэтому замуж не хочешь?
Не знаю, что мешает мне соврать и крикнуть «да!». Но дело не в Максиме. Не в моих чувствах к нему, какими бы они ни были. Бахтияр не дает мне выбора.
Он не считает, что я заслуживаю в принципе его иметь.
Молча перескакиваю со зрачка на зрачок, с удовольствием отмечая, как в его глазах в хаос превращается вся стройная картина нашей будущей жизни. Точно так же, как джины подначивали бить Турана в бока пятками, так и сейчас они тянут уголки моих губ вверх.
Моя снисходительная улыбка ярко отражается в его глазах:
— Важно, что он меня любит. Знает и любит. В отличие от тебя, его не тянет, как телка за веревочку, за старыми традициями. Весь мир отказался от них, а ты… Ещё и зачем, Аллах?! Чтобы утолить свою похоть! — Я выдыхаю слово с презрением прямо в лицо. Мужской взгляд спускается по моей переносице к губам. Я понимаю, что достигла желаемого: вот сейчас делаю ему почти так же плохо, как все эти дни было мне. — Похоть и есть! Ты просто хочешь попробовать это тело. — Со свистом проезжаюсь ладонями по изгибам от груди до талии и вниз. — А мне противно от мысли, что придется с тобой…
Договорить мешает вернувшийся к моим глазам взгляд. Я смотрю в ответ, как самой кажется, храбро, не давая себе права пасовать. Он — спокойно до страшного. Возможно, даже уже безразлично.
Моя грудь, вздымаясь, то и дело упирается в ткань модного мужского поло. А пауза увенчивается еще одним его шагом.
Но не прочь, а ближе.
Бахтияр достает из кармана потерянное обручальное кольцо. Преодолевая сопротивление, поднимает мою руку и снова его надевает.
Снова принуждает меня себя принять.
Захлебываясь чувствами, я все равно отмечаю, что свое кольцо он так и не снял. Это уже не упрямство, а помешательство.
Отпустив руку, Бахтияр не реагирует на то, что я с силой упираюсь в его грудь и отталкиваю. Ему плевать. Ни на сантиметр прочь.
Наоборот — обхватывает мой подбородок и поднимает навстречу своему лицу.
— Думаешь, похоть просто? А тебе похоть не знакома, Нармин?
— Ты меня не знаешь, чтобы даже говорить о чем-то большем. А когда узнаёшь — разочаровываешься. Придумал себе, что взбалмошность, мятежность, вспыльчивость — ты все это обуздаешь и победишь. А это я, Бахтияр. На сей раз ты ошибся с породой кобылы, которую взялся приручать.
Он вроде бы слушает меня внимательно, а кажется — все слова мимо. Больше следит за движением губ и стирает свое же терпение в ноль.
Я захлопываю рот, обрывая речь, он на секунду поднимает взгляд к глазам. И топит… Топит… Топит. Если во мне сейчас — джины. В нем — настоящий Шайтан.
— Тебе противно, когда я тебя целую? Когда он целует не противно?
Вместо ответа шиплю ругательство, которое слышала несколько раз от братьев. Не знаю, как запомнила. Зачем падать перед Бахтияром ещё ниже — тоже не знаю.
Но мы летим. Вдвоем и в самый-самый ад.
Он подается вперед и задевает своими губами мои.
Я сжимаю кулак и бью. Шепотом требую:
— Не смей.
Он не слушает. Скользит губами по губам ещё раз. И ещё. Я пытаюсь сжать их так, чтобы целовать меня не получилось, но с кем борюсь? Знаю, что бессмысленно.
— Когда он тебя целует не противно, Нармин? Думаешь, с ним как-то по-особенному? — Бахтияр даже не ждет, что отвечу. Сжимает щеки до боли и впечатывается в губы. Осознание тотальной слабости и его всесилия ошарашивают. Он раскрывает мои губы и скользит между зубами языком.
Я безрезультатно давлю в каменную грудь, а собственное тело дрожит.
Как только Бахтияр дает вдохнуть — издаю и самой себе неясный звук. А его рот двигается вниз по щеке и шее.
Мужские пальцы цепляют рукава платья и спускают их, обнажая ключицы и то, что ниже. Мне страшно. Происходящее — за гранью. Но вместо того, чтобы дать отпор — я изумленно смотрю вниз и цепляюсь за плечи. А он…
Прижимается ртом к груди через белье. Трогает меня, как трогать никому нельзя.
— Бахтияр, нет. Что ты… Делаешь…
Пальцы парня поддевают подол платья и ползут от моих колен выше, скатывая ткань. В его движениях столько уверенности и неотвратимости, что это мешает сопротивляться.
Он обнажает не только запретные участки кожи, но и слишком яркое понимание: моя бравада о собственной опытности звучала смешно.
Теплые ладони накрывают голые бедра и сжимают их. Большие пальцы поглаживают ягодицы. Я сгораю от стыда и непоправимости происходящего, а жадные губы ползут выше. Он трогает ими мой подбородок. Дыханием снова задевает губы. Бахтияр выстреливает взглядом мне в глаза, позволяя своей ладони соскользнуть на внутреннюю сторону бедра. Задеть самую нежную кожу.
Это движение заставляет меня отчаянно охнуть. Я сжимаю его кисть и впиваюсь ногтями в место, где проступают вены, но это ни на что не влияет.
— Чем его похоть отличается от моей, Нармин? Или ты думаешь он хочет с тобой цветы нюхать, да венки плести? Хороводы водить, или что там в его культуре делают? А сама ты не этого хочешь?
Сейчас я хочу умереть. Но вслух об этом не скажешь. Чтобы не мешала болтовней, Бахтияр закрывает мне рот напористым поцелуем, а его ладонь ложится на белье.
Пальцы скользят с нажимом вниз от лобка. Я пытаюсь сбежать, он удерживает. Давит и ведет откровенно, по складкам.
Толкает коленом мое колено в сторону и фиксирует в бесстыжей позе, раскрывая для себя удобнее.
Я мотаю головой, он прикусывает сначала нижнюю губу и оттягивает, я охаю от неожиданности и неизвестной мне чувственности. Бахтияр спускается ниже и так же сжимает зубами кожу на подбородке, а пальцы скользят под ткань белья и я жмурюсь, будто это поможет не знать, что происходит.
Только не чувствовать происходящее не получается.
Тяжесть — всё ощутимее.
Губы Бахтияра больше ни о чем меня не спрашивают. Язык рисует узор на шее. Напряженный кончик едет вверх, а под платьем пальцы ласкают нагло, уверенно и сильно. Бахтияр знает обо мне больше, чем я знаю о себе. Он находит особенно чувствительную точку и обводит ее, надавливая.
Я сжимаю мужское запястье до синюшных отпечатков лунок ногтей на его коже. Но эта моя ловушка, наверное, самая ужасная. Остановиться больше не прошу. Впиваясь в кисть ногтями, я скорее дирижирую, чем запрещаю.
Он водит, и водит, и водит… Я переполняюсь новыми ощущениями, пока не начинаю ими захлебываться. Теряя контроль над телом, подаюсь тазом навстречу. Он просит губы — я тоже даю.
Цепляюсь за шею, зарываясь пальцами в волосы. Тону в его запахе и тяну ближе. Отдаюсь его воле.
Жених превращает меня в грешницу за неделю до свадьбы. Плюет на традиции. Перечеркивает такую вроде бы важную для него чистоту.
И я это позволяю.
Пальцы совсем не бережно, а быстро и даже болезненно двигаются снаружи, задевают вход, но не проникают, а потом ложатся на ту самую точку и с усилием кружат, доводя меня до какого-то дикого и неподвластного человеческой воле иступления.