В динамиках гудки.

Не любит меня Инга. Есть за что.

Пиздец. Жопой чую, Риток типа камуфлируется. Трындец сеструхе. С утра же все объяснил. Думал, достучался…

Так, пока я решаю серьезные вопросы, хомяк Соня уже поджирает яичницу прямо со сковородки. Заглатывает, будто отберу. Только что не урчит.

И меня почему-то эта картина умиляет. И я не рассказываю Ждановой, что она угваздала всю мордаху. Надо вот такую ее нарисовать. Ору будет… И дальше она листать мой альбом не станет.

Заметив, что ее спалили, виновато поглядывает. Да, мне Сонька оставила две вилки жратвы.

Всегда поражался, куда в нее лезет? Одни локти и коленки…

Взгляд зацепляется сначала за короткий подол, потом за полную стоячую грудь под топом…

Ясно. Все идет на вооружение против лучших друзей мужского пола.

– Сонь, в цивилизованном обществе люди пользуются стульями и тарелками, – намекаю я.

– Шо шковородки вкуснее, – отмахивается она. – И посуды мыть меньше.

Еще одна.

– А ты не голодный? – с надеждой спрашивает Жданова.

– Доедай, – машу я рукой и все-таки достаю из морозильника шашлык. Когда-нибудь он оттает, и мы его пожарим.

И тут в отражении стекла одного из шкафчиков Соня замечает, что вся мордень у нее перепачкана!

– Ты! – верещит она. – И ты молчишь! Смешно тебе? Тебе кранты, ясно?

Вихрем уносится в ванную.

Ясно. Что мне кранты, давно уже ясно. Факт, что я пожертвовал Ждановой всю еду, подтверждает, что у больного обострение, ремиссия не предвидится.

Потыкав пальцем в упаковку с мясом, понимаю, что ждать долго. А так поздно сюда доставка на самом деле не ездит. Надо как-то убить время.

– Сонь, – кричу, – кино посмотрим?