— А на УЗИ? — Меня все еще не покидала мысль о том, что во мне просто растет тыквенное семечко.

— Сейчас ни к чему, если вы не собираетесь делать аборт. Запишу вас на первое УЗИ, это будет примерно на двенадцатой неделе.

Пока она задавала мне десятки вопросов о перенесенных мной болезнях и наследственности, пока щупала мой живот на кушетке, я думала только об одном: зачем мне все эти испытания? Почему я оказалась в таком же положении, как и моя мать двадцать один год назад? И как все это пережить теперь без вреда для моего малыша?

Перебираю все документы, дипломы и квитанции в пузатой старинной шкатулке. Переставляю с места на место книги в шкафу. Обшариваю каждый уголок в комнате, но ничего не нахожу. Ни единой бумажки, ни одного упоминания о загадочном мужчине, который имел место быть в жизни моей матери когда-то. Ничего. Черт возьми! А что ты хотела найти, Аня? Разве ты так же не обыскивала всю квартиру, когда тебе было одиннадцать? Не делала это снова в пятнадцать, а потом в восемнадцать? Не спрашивала ее об этом раз сто?

Сажусь на кровать, стараясь не смотреть в сторону бутерброда, поблескивающего жиром на кусочках варено-копченой колбасы. Прячу лицо в ладонях. Нужно успокоиться, нужно просто отпустить. Совершенно не важно, кем он был. И совершенно ничего не изменится, если ты о нем узнаешь. Ты — это ты, и останешься собой, кем бы ни были твои родители.

Кладу руку на библию, лежащую на маминой тумбочке. Глупая книга. Чем ты помогла ей в жизни? Какие мудрости поведала, если она продолжает вести себя, как эгоистка? Если позволяет какому-то хлыщу вытирать о себя ноги? Если выпинывает свою дочь из дома, чтобы устроить свое личное счастье… Какая в тебе польза, скажи?

Беру книгу в руки, провожу пальцами по золотистому переплету, разглядываю обложку. На ней изображен большой крест, посередине выведено название: «Молитвослов». Ах, вот оно что. Ну, да, можно попробовать и замолить свои грешки. Чтобы потом грешить с чистой совестью.

Открываю. Видно, что издание старое, зачитанное чуть ни до дыр. Страницы при перелистывании звучат глухо. Они серовато-желтые, потертые, давно потеряли форму и пахнут старостью. Усилившееся обоняние скоро сведет меня с ума: в автобусе чувствую, кто не почистил зубы, кто недавно покурил, у кого идут месячные. На работе еле сдерживаю рвотные позывы — вся пища ровно до трех часов дня воняет так, будто специально создана для того, чтобы выворачивать меня наизнанку.

А эта книга. Она особенная, точно. Каждая ее страничка пахнет по-разному: с одной доносится аромат умерших надежд, с другой похороненных воспоминаний, с третьей легкое послевкусие несбывшихся мечт, обильно омытых слезами. Я буквально физически ощущаю тяжесть, исходящую от текста. Что это? Энергетика? Информация, накопившаяся толстыми слоями за годы чтения напрасных молитв? Усмехаюсь, и, наконец, когда запах ветхости и сырости достигает крайнего уровня, вдруг останавливаюсь потому, что вдруг замечаю меж страниц маленький желтый прямоугольник.