Странная штука с этими летними платьями.

– Дорогая моя Сара! – воскликнула Маделин, приехав в Кашельмару на несколько недель. – Тебя пора поздравлять?

И я подумала: если не буду в это верить, то оно и не случится.

Но хотя я и сказала Маделин, что она ошибается, тем не менее понимала: у меня не остается иного выбора – только принять это.

2

Поначалу я не волновалась. Думала о вязальных спицах, падении с лестницы, стакане джина – обо всех этих историях всяких кумушек, которых я наслышалась за мою супружескую жизнь. У меня не будет этого ребенка. Я не могу родить его и остаться в своем уме. И страх сойти с ума снова так наполнил меня, что я долго ничего не могла – только трястись, не контролируя себя. Когда мне наконец удалось унять дрожь, я дала волю жалости к себе и заплакала. Все мысли о побеге на несколько следующих месяцев придется оставить. Бежать с детьми было довольно трудно, а при таком осложнении, как беременность, вообще исключено. Придется подождать. Я снова стала рыдать. Бога все-таки нет. Я умру, пытаясь избавиться от ребенка. Мысль о том, чтобы избавиться от плода, пугала меня. Снова слезы. Я плакала и плакала без конца в своей комнате.

А когда слез не осталось, вдруг подумала: бедная, бедная маленькая детка.

Я вспомнила и о том, кто хотел ребенка. Не Патрик. Не Макгоуан.

Я.

Почему меня так ошеломила моя беременность? Разве я всегда не получала того, чего хотела? Я хотела ребенка. Себялюбие настолько поглотило меня, что я презрительно усмехнулась, когда Патрик сказал, что в мир Кашельмары нельзя приносить ребенка, но он был прав, теперь я знала это, и ответственность за весь кошмар ляжет не на чьи-то плечи, а на мои.

Я поплакала еще, но на сей раз не из-за ребенка, а спустя долгое время, когда слезы высохли, подумала, что буду любить его сильнее всех остальных, чтобы искупить свою вину. Я пыталась представить этого ребенка и надеялась, что это будет девочка, темноволосая, как я, и совсем непохожая на Патрика. Когда я буду смотреть на нее, то уже не стану думать о Патрике и, что бы ни случилось, никогда-никогда, глядя на нее, не буду вспоминать пламя спички в темноте и немигающий взгляд Макгоуана.

Нет, я не вспомню об этом, потому что так сильно ее полюблю, что уже не важно, каким образом она была зачата. Моя любовь к ней защитит нас обеих от прошлой непристойности; напротив, может быть, Господь послал мне ее, чтобы притупить страшные воспоминания о той ночи. Конечно! Вот оно в чем дело. Ребенок – вовсе не катастрофа, а предвкушение победы, которую я в один прекрасный день одержу над Макгоуаном. Ведь не может быть большего триумфа, чем мое безразличие к воспоминанию о нем и моя радость не только в принятии ребенка, но и в любви к нему всем сердцем.