И он стал рассказывать, как познакомился с их матерью на Генуэзской конференции в апреле и мае 1922 года.

– Это была первая послевоенная конференция, в которой Германии разрешили принять участие. Клодетта приехала туда вместе с вашим отцом. Будучи сотрудником Форин-офиса, он входил в состав британской делегации. И мы с вашей матерью провели некоторое время вместе.

– Вы с ней? – спросила Элен, быстро сделав соответствующий вывод. – Так вы были…

– Вы что же, закрутили интрижку с нашей матерью?! – взорвалась Элиза, сердито выпятив челюсть.

– Я не стану отнекиваться или оправдываться, но ваша мать долгими часами томилась одна, а свои отношения с мужем она описывала как прохладные.

Элен внутренне собралась, но промолчала.

– И как вы очутились здесь? – спросила Элиза.

Фридрих сдвинул брови. Может, обдумывал ответ. А может, испытывал замешательство. Кто его разберет?

– Говорить о подобных вещах нелегко, но мы с вашей матерью полюбили друг друга…

– Притом что она была замужем.

– Да, была, – кивнул он.

Элен нахмурилась. Беккер нервничал. Казалось, он собирал все имевшееся у него мужество. Он отвернулся к окну, поморгал, затем снова повернулся к собравшимся. Он по-прежнему молчал. Элен чувствовала: ему все больше становилось не по себе.

– Да. Ваша мать была замужем. И поскольку Антон подружился с Флоранс, я вынужден сказать вам правду.

– Правду? – переспросила Элен. – Какую правду? И при чем тут Антон?

– При том. – Фридрих сглотнул. – Через несколько месяцев после конца нашей недолгой любовной связи ваша мать родила нашего общего ребенка. Девочку.

Девочку? Какую девочку? У Элен заколотилось сердце. О чем он говорит? У нее закружилась голова. Элен пыталась успокоиться, однако кухня вдруг закачалась и пришла в движение. Она набрала побольше воздуха и стала медленно выдыхать. Потом склонила голову набок и пристально посмотрела на Фридриха, пытаясь увидеть признаки лжи. Но он не прятал глаз и почти не моргал. Он не торопился говорить дальше, однако в сложившейся ситуации это было вполне нормально. Движения его рук не были суетливыми. И тем не менее Элен оставалась взбудораженной и настороженной.

– Когда это случилось? – сухо спросила она.

– Ребенок родился в самом конце двадцать второго года.

Услышав это, сестры замерли. Элен казалось, будто дом замерз и она замерзла вместе с ним. Вопрос повис в воздухе. Никто из сестер не мог или не хотел взять на себя инициативу и услышать ужасающую, неотступную правду.

Наконец тишину нарушила Флоранс.