Мэгги стояла в воротах с Папиным дробовиком в руках и целилась из него в голову Уиттакера, который неподвижно лежал на земле. Перед глазами у меня к этому моменту прояснилось настолько, что я заметил: ее руки не дрожат, и только на лбу появилась озабоченная морщинка. Палец Мэгги лежал на спусковом крючке, костяшки обеих рук побелели от напряжения. Но самое главное – ствол ружья не курился пороховым дымком!

Опираясь на руки, я снова приподнялся и вдруг заметил в кукурузе какой-то металлический блеск. Повернувшись в ту сторону, я смахнул с глаз кровь и увидел Брайса, который показался из междурядья. В руках у него была винтовка, и вот из ее-то ствола как раз и поднималась тонкая сизая струйка.

Пи́нки в своем стойле громко завизжала, зафыркала и принялась брыкаться, громко стуча копытами по перегородке.

Брайс медленно двинулся к нам. Он по-прежнему был босиком, и его измазанные землей ступни чуть слышно шуршали по траве. Подойдя к Мэгги, Брайс слегка наклонился вперед и положил ладонь на ствол «винчестера», заставив ее опустить оружие. Она шевельнулась, и на мгновение их взгляды встретились. Брайс чуть заметно качнул головой, и Мэгги, посмотрев сначала на тело у своих ног, потом – на меня, разжала руки, сжимавшие ружье.

Это было последнее, что я увидел. Потом темнота снова заволокла все вокруг.

Я проснулся от сильнейшей боли в голове. Стоило мне открыть глаза, как к горлу подкатила тошнота, и я едва успел свеситься с края кровати. Чьи-то руки тут же подали мне таз, но меня, должно быть, рвало и раньше, поскольку сколько я ни разевал рот, у меня так ничего и не получилось. Простыни были белыми и чистыми, матрас – жестким, воздух, которым я дышал, – прохладным и свежим. Один глаз у меня совершенно закрылся, но я все же сумел рассмотреть комнату, в которой лежал. Она показалась мне смутно знакомой, хотя я отчетливо понимал, что я не дома.

Мэгги опустила таз на пол, коснулась моей руки и поцеловала в лоб. Выглядела она усталой и осунувшейся, словно не спала три дня. С левой стороны кровати стоял Эймос, из-за спины которого выглядывал пастор Джон. В изножье маячил человек в белом халате, но кто это, я рассмотреть не смог.

Откинувшись на подушку, я вцепился руками в раму кровати, стараясь остановить бешеное вращение комнаты и всего мира. Кто-то – Эймос или, быть может, пастор Джон – что-то сказал, но я не расслышал слов, показавшихся мне просто невнятным шумом. Когда заговорила Мэгги, я кое-что разобрал – она сказала, что никуда не уйдет, но я чувствовал себя как человек, который оказался на вершине Эвереста без кислородного баллона, и не сумел ничего возразить.