– Ты просила меня рассказать, как все было, – пояснил я. – Но я… написал два варианта. Первый предназначался специально для тебя. Я его сократил, кое-что выбросил, чтобы… чтобы не причинять тебе лишних страданий. Второй, полный, я писал для себя. Я… я просто не мог его не написать.
Мэгги вздрогнула, уловив звучащую в моем голосе му́ку.
– Это – история мужчины, который любит свою жену. История мужчины, который на время умер, но потом снова воскрес. Это история человека, который испытал боль, которую невозможно вынести, а потом пережил неслыханную радость. Это наша с тобой история, Мегс. В ней все, что я хотел бы тебе рассказать, но не знал – как, потому что боялся… боялся, как бы ты не узнала, как низко я пал и до чего дошел… почти дошел.
Мэгги села на настиле и взяла рукопись в руки. Несколько мгновений она оставалась неподвижна, потом протянула рукопись мне. Ее голос срывался от страха, когда она сказала:
– Прочти мне…
– Милая, я…
– Тс-с, ничего не говори. Читай.
Но прежде чем взяться за рукопись, я сходил в кухню, снял с рычага телефонную трубку и положил рядом с аппаратом. Остаток дня мы провели на веранде. Мэгги перебралась на качели, а я то присаживался на ступеньки крыльца, то расхаживал из стороны в сторону перед ней.
Моя рукопись начиналась с розовой полоски, которая означала долгожданную беременность, и продолжалась рассказом о том, как я ехал домой в кузове грузовика, а между ног у меня стоял маленький гробик с телом нашего сына. Я рассказывал Мэгги о последовавших за этим томительных днях и переполненных отчаянием ночах. Когда я прочел ей, как забрел в кукурузное поле и, побежденный безнадежностью и страхом, едва не содрал себе всю кожу с руки, Мэгги соскользнула с качелей и, встав на колени, коснулась пальцами шрама на моей левой руке.
– Почему, Дилан?
– Потому что я никак не мог смыть с рук кровь. Твою кровь.
Она похлопала ладонью по странице, и я продолжал читать. Вместе со мной Мэгги побывала в церкви пастора Джона, вместе со мной подошла к причастию и приняла крещение. Я рассказывал ей о больничной койке, на которой она провела столько времени, о своей тоске, о своих слезах, о морщинке, которая появлялась у нее на лбу, когда я с ней разговаривал, о мрачных прогнозах врачей и о том разе, когда она впервые ответила на мое пожатие. Постепенно Мэгги начинала понимать, что каждый раз, когда я приходил в ее больничную палату, это убивало меня. И что сколько бы раз я ни умирал, я продолжал приходить снова и снова.
К сумеркам моя история привела нас в хлев Пи́нки – к тому самому моменту, когда злокозненная свинья сначала обдала меня навозом и соплями, а потом прижала к ограждению. Я рассказал Мэгги, как запрыгнул в грузовик и давил на педаль, пока мой грузовичок не разогнался почти до сотни миль в час, как споткнулся и едва не грохнулся на ступеньках, ведущих туда, где у дверей ее палаты столпились десятки людей, как весь в навозе я ворвался в комнату, где меня встретила ее слабая улыбка… Дальше я уже не читал.