На следующий день Мэгги проспала до обеда. Лишь около двух пополудни, когда температура поднялась до девяноста девяти[34], она появилась из амбара и пошла по траве к дому, где я сидел на крыльце и размышлял. Прикрывая от солнца глаза, она босиком пересекла лужайку и села на качели, а я отправился на кухню готовить омлет. Когда я протянул ей тарелку, она поставила ее на сиденье рядом с собой и, сложив руки на коленях, опустила на них голову. Даже в тени под навесом воздух был таким горячим, что им было трудно дышать, и ее плечи и кожа на шее сзади покрылись блестящей пленкой испарины.

Мэгги явно хотела мне что-то сказать, но эмоции и переживания последних полутора месяцев оказались слишком сильны. Так и не сумев вымолвить ни слова, она порывисто вскочила и исчезла в доме. Через несколько секунд она вернулась, сжимая в руке снятый со стены календарь. Усевшись рядом со мной на пол, Мэгги вычеркнула последние несколько дней и прошептала:

– Мне очень жаль, но… У меня ничего нет. Они так и не начались.

Судя по отметкам на календаре, задержка составляла от двенадцати до семнадцати дней.

Я хотел обнять Мэгги, чтобы хоть как-то облегчить ее страдания, но… есть боль, которую нужно разделить пополам – только тогда ее можно нести.

Горячий ветер пронесся над полем, зашуршал листьями кукурузы, коснулся моего лба. Мэгги прижалась ко мне щекой, и от ее слез у меня защипало кожу на лице. Ее тело содрогалось от сдавленных рыданий, и я просто улегся на настил веранды, продолжая крепко ее обнимать. Стоило мне это сделать, как внутри ее словно прорвало какую-то плотину, и отчаяние хлынуло наружу. Мне казалось – плакала уже не сама Мэгги. Рыдала ее душа.

– Как ты можешь любить такую, как я?.. – пробормотала она невнятно.

Но ответить на этот вопрос было невозможно. Хотя бы потому, что «любить» – это не просто глагол. Что бы там ни говорили разные грамотеи, это еще и имя существительное, обозначающее нечто такое, что не вмещается в грамматические правила. И ни в какие правила вообще. Тем не менее вопрос был задан, Мэгги ждала ответа, и я вдруг понял, что ответ у меня есть.

– Подожди здесь, – сказал я, вскакивая на ноги.

Бросившись в дом, я бегом добрался до своего «писательского кабинета», трясущимися руками вскрыл пол и достал рукопись. Это и был мой ответ, завернутый в прозаический пластиковый пакет из универмага.

Вернувшись на веранду, я протянул рукопись Мэгги.

– Вот, возьми, – сказал я. – В первый раз я… я тебе солгал, но теперь… Здесь та правда, которую я не мог тебе рассказать.

Я положил рукопись ей на колени, и Мэгги в замешательстве взглянула на меня.