– За сына бедненькой Летти Фейкенем? Неказистого?

– Именно.

– Я не получала от нее вестей с тех пор, как написала ей, когда погиб ее старший сын. Бедная, она была совершенно убита горем. Подумать только, ей пришлось торчать в этом чудовищном доме, с неказистым сыном и мужем, с которым завоешь от тоски, а ведь какая она была эффектная – во всяком случае, в молодости. Но вернемся к тебе, милый Мики. Как ты намерен поступить с деньгами? У нее большие аппетиты? В Нью-Йорке она швырялась деньгами налево и направо.

– Помню. Но все эти горы покупок предназначались для подарков ее близким, и потом, ей же еще не доводилось выбирать одежду вот так – видимо, голова закружилась оттого, что магазинов так много и никаких тебе талонов на одежду. Во всяком случае, – добавил он, – я ей разрешил.

– А что теперь?

– Она не ждет от меня содержания. И попросила очень мало.

– У нее, наверное, уже кто-нибудь есть.

– Нет, вряд ли. Она говорит, что нет, и я ей верю. Не суди ее слишком строго, мама. Хотя бы ради Себастьяна.

– Ты совершенно прав. Не буду. Сердце у тебя гораздо добрее моего. А во мне просыпается тигрица.

Этим она рассмешила его.

– Ну, дорогой мой, – сказала она, когда он собрался уходить, – посмотрим лучше на светлую сторону. У тебя очаровательный сын, мой внук. Мне кажется, труднее всего мне пришлось бы, если бы оказалось, что у тебя не будет детей. Так что я счастливая женщина. И бабушка.

* * *

– Какого рода новости?

– Полагаю, как большинство новостей: все зависит от того, с какой стороны на них посмотреть.

– Каково тебе сейчас? – спросила она, когда он все ей рассказал.

– Даже не знаю. В каком-то смысле это облегчение. И конечно, ощущение провала.

Они ужинали у Ровены и засиделись в столовой. Окна были открыты, но не чувствовалось ни ветерка; язычки свечей на столе горели ровно и прямо. Между ними стоял сливочник и белые розы с чуть заметным розоватым оттенком, пышно распустившиеся перед тем, как увянуть. Горничную, которая подала кофе, отпустили отдыхать до утра. Ровена подалась к нему, и он увидел, как ее грудь очаровательно дрогнула в низком вырезе платья.

– Мне так жаль, милый Мики. Тебе, наверное, сейчас очень тяжело. Как и ей.

– Да. Наверное, – на самом деле он не задумывался о чувствах Луизы: она уходила, и он не ощущал потребности размышлять о том, чем вызван ее уход.