В квартире было тихо. Обычно она включала радио.

– Берни! Я дома!

Ответа не было. В гостиной, примыкающей к открытой кухоньке, он ее не застал – значит, она или в спальне, или в тесной ванной. Но нет, везде пусто. Куда-нибудь уходить из дома не в ее привычках, разве что отправилась на поздний сеанс в кино.

А потом он заметил, что в гардеробе с распахнутыми дверцами, стоящем в спальне, нет ее одежды. Постель осталась незаправленной, к подушке английской булавкой был приколот листок бумаги. Он отцепил булавку и прочел:

«Я ухожу. Не могу так больше. Не хотела говорить тебе утром, чтобы не ранить твои чувства. Несколько недель назад я позвонила маме, чтобы прислала мне денег на обратную дорогу. Вчера они пришли. Уверена, так будет лучше для нас обоих. Надеюсь, ты понимаешь и не в обиде. Берни».

Он перечитал эти строки дважды, прежде чем до него дошло. Так она ушла? Ушла. Взяла и ушла! Должно быть, знала, что уйдет, еще когда звонила матери, которую, по ее уверениям, всегда недолюбливала, а ему и слова не сказала. Странное ощущение: прилив эмоций, а каких – неизвестно. Она ушла без малейшего предупреждения. Значит, врала ему, потому что не далее как вчера вечером они обсуждали, что ей надеть на свадьбу его кузины Полли (ей нравилось, когда он проявлял интерес к ее нарядам), а оказывается, все это время она знала, что ни на какую свадьбу не пойдет. Они женаты, а она ушла, просто оставив ему какую-то записку! Ну и наглость! Вот теперь он понял, что чувствует. Он был зол – оттого, что его так опозорили, что ей было на него настолько наплевать, что она ровным счетом ничего не сделала ради их брака. Только врала. Соврала ему про свой возраст – когда они уезжали из Америки, он увидел ее паспорт, и оказалось, что она в разговорах с ним убавляла себе больше десятка лет. Но он ее простил, потому что она так трогательно переживала из-за возраста.

Он бесцельно блуждал по квартире, комкая в руке записку. В кухонной раковине едва помещались грязные чашки и тарелки со следами вчерашнего ужина. На ее чашке остался жирный отпечаток губной помады. Он схватил ее и зашвырнул через всю комнату, чашка ударилась о газовую плиту и разлетелась. Ей всегда было плевать на него – теперь он это хорошо понимал. От него ей нужен был только секс, и больше ничего. Должно быть, считала, что хорошо устроилась, выйдя за него: она-то думала, что будет жить в большом доме с прислугой и тратить деньги, не считая. И объяснения пропускала мимо ушей. Ластилась к нему, уверяла, что готова с ним хоть на край света, а сама даже не попыталась прижиться в Тафнелл-парке. Он с размаху хлопнулся на стул и обнаружил, что плачет.