В корзине оказалось не так уж и тесно. Аэростат плавно пошёл вверх; снизу, затихая, неслись невнятные напутственные крики. Аэронавт деловито, как звонарь на колокольне, дёргал какие-то верёвки, свисающие с брюха баллона. Алёшка по плечи высунулся над планширем корзины, и Мамедов взял его за ремень на пояснице, будто глупого щенка за поводок.

Пространство вокруг быстро раздвигалось, словно весь мир делал огромный вдох. Баржа и два парохода уменьшались, а река увеличивалась. На её дне сквозь воду Алёшка различал тёмные лучинки затонувших брёвен. Потом призрачное дно исчезло под мягкими переливами солнечных бликов; слева зарябила летящая птичья стая. Грозная флотилия превратилась в россыпь щепок. Появились берега в белой оторочке волн, а потом до горизонта распростёрлись сизые леса, чуть туманные от испарений. Неоглядная земля плоско лежала внизу, распахнутая и разъятая, и аэростат раздувался, как парус.

Ляля снисходительно щурилась на блёклое небо, словно впечатление было именно таким, какое она и ожидала получить. Алёшка в восторге крутил головой. Но, как ни странно, смотреть было не на что — на все четыре стороны одно и то же. Наглядевшись и насытившись, Алёшка повернулся к аэронавту.

— А что у вас за верёвки? — спросил он. — Упряжь, что ли, какая?

— Упряжь, ляпнешь тоже… — Аэронавт был польщён вниманием. — Это всё, братец мой, помудрёнее телеги. Тем фалом я регулирую горловину рулевого мешка, чтобы по ветру держаться. А так растягиваю горловину баллонета… — Что за баллонет?

— Ловушка для ветра. Если утечка газа или холодно, то несущий баллон морщится, и нас мотает, может совсем унести. Я открываю баллонет, ветер его наполняет и поджимает баллон, тогда уж давление выправляет складки.

— Хитро! — восхитился Алёшка.

Ляля и Мамедов рассматривали реку в бинокли, но Ляле рекогносцировка наскучила: всё ясно за три минуты. Мамедов Ляле был куда любопытнее.

— Я вас вспомнила, — напрямик сообщила она. — Прошедшим летом здесь, на Каме, вы искали какую-то баржу. Нашли?

— Нашёл, — ответил Мамедов, не отрываясь от бинокля.

Он изучал батарею на лесосеке в устье речки Малиновки.

— Кто вы такой, Мамедов?

Мамедов молчал. Он увидел, что за лесистым островом Заумор выше устья Малиновки стоят пароходы учредиловцев. Четыре… нет, пять штук.

— Впрочем, не говорите, я и сама догадалась, — хмыкнула Ляля. — Вы сыщик. Эдакий нобелевский Нат Пинкертон. Забавно! Расскажите мне, что вы сейчас разыскиваете? Уверяю вас, я умею хранить тайны.

Промышленные и политические секреты её не увлекали. Гораздо больше ей хотелось узнать самого Мамедова. Таких людей она не встречала. Сильный и опасный человек. Там, в Чистополе, он погнался за врагом даже без оружия — и ведь догнал и убил. И ничего не объяснил. Скрытный. Другие мужчины стараются показать себя в лучшем свете, а Мамедов отодвигается в тень. Но в нём ощущается какая-то властность. Он убеждён, что ему всё дозволено и он всё может… Ляля анализировала Мамедова, полагая себя большим знатоком человеческих типов, однако не осознавала, что её просто влекут к себе те, кто равнодушен к её чувственности. Она считала, что таких мужчин не бывает — бывают мужчины, которые не желают признать её превосходство.