17

17

— Мамедов, ты чудовище! — прошептала Ляля.

Голая, она уселась на Мамедова верхом и по-кошачьи запустила пальцы в густую шерсть у него на груди.

— Ты мой Юпитер, бык, а я твоя Европа… Только это я тебя похитила!

Мамедов не очень понял, о чём она говорит.

Уже два дня «Межень» стояла в Нижнем Новгороде у пирса, к которому в навигацию обычно был пришвартован дебаркадер общества «Волга». Из иллюминатора Мамедов видел каменную стенку Софроновского съезда с чугунной оградой поверху и строгой надписью внизу: «Чаль за кольца, решётку береги». Раскольников сутки напролёт пропадал в городе, команде «Межени» дали увольнение, и на борту находились только вахтенные, боцман и Ляля с матерью. Ляля явилась в каюту Мамедова сама и сама всё начала.

— Ты признаёшь, что я тебя победила? — тихо спросила она.

— Ты побэдыла, — согласился Мамедов. — Гдэ твой муж?

Фёдор Фёдорович всё-таки получил желанное назначение в Штаб военно-морских сил республики — поближе к начальству. Его вызвал контр-адмирал Альтфатер — командующий флотом. Но сначала Раскольников должен был уладить все дела флотилии, разделённой на Волжский и Камский отряды.

— Фёдор ненадолго вернётся в Сарапул. На твой промысел высадят десант из бойцов комдива Азина. Фёдор сейчас готовит новые канонерки.

Флагманскую канонерку Ляля назвала в честь Сени Рошаля, своего однокашника по Психоневрологическому институту. Сеня и познакомил её с Фёдором. Непримиримый большевик, Сеня погиб на румынском фронте. А Фёдор теперь будет поднимать адмиральский вымпел на канлодке «Рошаль».

— Ты сдался мне, чтобы узнать о планах Фёдора и бежать из-под ареста? — улыбаясь, спросила у Мамедова Ляля.

— Да, — сказал Мамедов.

— Мамедов, твоё восточное коварство наивно, как уловки толстого и глупого домашнего кота. Не надо убивать вахтенных. Я тебя сама отпускаю.

Ляля была удовлетворена победой и хотела, чтобы в финальном действии тоже лидировала она. А Фёдору плевать на побег Мамедова — ему не до этого.

— Ты свободен, дикий зверь из Согдианы! — царственно объявила Ляля.

…Хамзат Хадиевич прошёл по пирсу от парохода к набережной как обычный пассажир. Никто его с «Межени» даже не окликнул. По съезду он не спеша дошагал до Софроновской площади и помедлил, привыкая к воле.

Над слиянием Оки и Волги в бледной синеве сверкало маленькое стылое солнце поздней осени. Без дебаркадеров, уведённых на зимовку, линия берега выглядела голой, ограбленной. Но всё же это был Нижний — всегда и богатый, и босяцкий, богомольный и окаянный, расчётливый и безумный, исполненный ощущения близкой удачи. Банки, церкви, конторы, гостиницы, рестораны и магазины сейчас стояли закрытые, с заколоченными окнами, без экипажей у тротуаров. На бурых кручах Дятловых гор вздымались краснокирпичные стены и башни кремля; тесовые крыши и шатры обметало инеем.