Балтийцев уничтожали беспощадно, всех поголовно. На корме им негде было укрыться — они там были на виду, как волки в загоне. Но никто из них не должен был вернуться в Пермь. Десант полёг в Усть-Речке — и концы в воду. Бунт на борту «Лёвшина» останется страшной тайной команды. И лоцман Федя Панафидин понимал, что тайна эта — не божья, однако она и есть материя земной жизни, в которой слиты воедино люди, судьбы и пароход. Между ними нет разницы. Они — одно и то же: общий грех, общая погибель и, конечно, общее воскресенье, если Никола Якорник отстучит Господу свою телеграмму.

Федя сжимал рукоятки штурвала, направляя «Лёвшино» в просвет между баржами наплавного моста. Иного пути не имелось. Для остановки и разворота судну уже не хватало дистанции. Федя не хотел таранить баржу: баржа утонет, и мост будет разрушен на много дней, а это катастрофа для беженцев; Федя хотел снести пароходом только одну перемычку — её восстановят быстро. Федя смотрел, как люди в ужасе ломятся и влево, и вправо, освобождая бревенчатый пролёт, на который указывал длинный крамбол буксира.

Буксир врезался в брёвна пролёта и тяжко содрогнулся всем корпусом. Заскрежетало железо, затрещала древесина. Настил задирался набок, топорща длинные обломки, словно молитвенно воздевал руки в отчаянье. Брошенные телеги опрокидывались в воду вместе с бьющимися в упряжи лошадьми. Баржи грузно колыхались, натягивая тросы якорей. Федя ощутил врождённую мощь парохода — огромной и широкой бронированной машины.

От толчка Катя едва не упала на палубе, но удержалась за планширь. И внезапно услышала откуда-то со стороны, снаружи, из другого мира:

— Катька!.. Я здесь!..

Чувствуя, что её рассудок отказывает, она оглянулась — и увидела брата Алёшку!.. Он был на барже, он карабкался по скособоченным конструкциям моста, перелезал через какие-то брусья, хватался за какие-то доски… Буксир двигался, и Алёшка исчез — его заслонило крыло надстройки, но он остался у Кати в глазах, как чудо. Катя бросилась по трапу на мостик.

А Алёшка торопился изо всех сил. Мимо него будто неумолимая стена ехал высокий кожух гребного колеса — «сияние», заклёпанное в стальные листы. За кожухом обнос буксира сужался к корме, и тогда Алёшка прыгнул вперёд — через провал, на дне которого кипела взбаламученная вода.

Он ударился грудью о планширь, задыхаясь, вцепился в него, перекинул локти, заелозил ногами, пытаясь найти опору, — и понял, что за плечи его вдруг схватили тонкие руки сестры. Катя тащила Алёшку через фальшборт и рыдала, тащила и рыдала, а потом, перевалив к себе, обняла брата, стиснула его, такого горячего, живого, настоящего, и принялась неистово целовать.