Наискосок через город они добрались до кладбища. В пустых и ледяных кронах берёз мелькали какие-то тени. Неровно лучилось завьюженное небо. Памятники и железные ограды тускло блестели инеем. Покой кладбища был мучительным и неестественным, приходилось принуждать к нему душу.

Иван Диодорыч в первый раз видел могилу Мити. Ни забора, ни лавочки, ничего. Земляная грядка просела. Крест покосился. Нет, Митя не в могиле. Он — в памяти, он живой, с ним можно поговорить, только руку пожать нельзя. Алёшка и Катя молча рассматривали насыпь, под которой лежал их отец. И у обоих на лицах было тягостное недоумение. Неверие в смерть.

— Побудьте с ним одни, ребятки. — Иван Диодорыч чуть приобнял Катю и Алёшку. — Ему это нужно.

— Алёша, сбегай к сторожу за лопатой, — сухо сказала Катя.

На этом погосте у Ивана Диодорыча была и другая могила — могила жены.

Неужели ещё и года не миновало, как Фрося умерла?.. Да, не миновало. Но на самом деле Фрося умерла раньше. Умерла, когда принесли извещение о гибели Сашки в далёких мазурских лесах. Сердце у Фроси остановилось, душа остановилась, жизнь остановилась, и дальше Фрося жила уже мёртвая. Она просто ждала, когда смерть заберёт её, а смерть три года была занята другими делами.

Наконец на город навалился тиф, и Фрося с благодарностью слегла. В больнице в соседней палате находился Сергей Алексеевич Строльман; он выкарабкался, потому что боролся с болезнью, а Фрося не сопротивлялась. Она попросила только об одном: чтобы Иван Диодорыч высыпал в её могилу ту горсть земли, которую вдова генерала Самсонова нагребла с могилы Сашки.

Иван Диодорыч сидел в ограде на скамеечке, и по лицу его ползли слёзы.

— Ты прости меня, Фросенька… — прошептал он. — Я ведь тогда сам хотел горевать, а твоего горя не почуял, пренебрёг им, родненькая моя…

Он ничего не сделал для Фроси. Не увидел, не услышал, не понял её. Он был словно контужен несчастьем и не спас жену своей заботой. Даже кованый крест на могилу заказал в мастерских Мотовилихи не он, а верный Серёга Зеров. А он, капитан Нерехтин, ничего не сделал для Фроси. Ничего.

— Сука я!.. — морща лицо, каялся Иван Диодорыч.

Он себя не простил, а вот Фрося его простила. Где-то там, за облаками, она сказала богу: «Ты не серчай на Ваню, всеблагой, дай ему подняться». И бог даровал Ване Дарью. А Ваня и Дарью погубил. А Фрося всё равно сказала господу: «Помилуй ещё раз… Последний раз…» И бог даровал Катю.

Иван Диодорыч тяжело пошагал обратно.

Могила Дмитрия Платоновича была уже обихожена — подбита по краям и выровнена сверху. Катя выпрямляла деревянный крест.