— Анна Бернардовна может помочь нам профессионально…

— Ты о чём? — удивилась Катя.

— Катюша, ты же умница, — Михаил глядел не на неё, а в пол. — Ты должна здраво оценивать наше положение, моя милая.

Метель на улице улеглась. За окном над идеальной плоскостью ледяной реки сияла морозная луна, яркая и беспощадная.

— Тебе необходимо прервать беременность, — твёрдо закончил Михаил.

06

06

Омск был городом скромным, потому особняк чиновника Батюшкина казался здесь изысканно респектабельным. Одноэтажное здание причудливой планировки — с портиками, арочными окнами, высокими крышами и куполом на углу, — стояло на берегу ледяного Иртыша. Вьюга наметала сугробы под стены, хлестала прохожим в лица, крутила снеговые столбы на реке. Федосьев смотрел в окно, нетерпеливо подрагивая ногой.

В особняке Батюшкина разместились адмирал Колчак с охраной и его помощники. Колчак сам пригласил Старка и капитана Смирнова на встречу, и Федосьев увязался за ними. К адмиралу должен был явиться генерал Нокс, и Михаил Иванович Смирнов передал Роману, что британец предлагает ему прийти для разговора. Горецкий и Федосьев остались в приёмной, где дежурил адъютант, а Старк и Смирнов скрылись за дверью адмиральского кабинета.

— Ну и пуржит! — пробормотал Федосьев и обернулся к Роману: — Знаешь, кого я в офицерском клубе встретил? Георгия Мейрера! Помнишь его?

— Конечно помню, — ответил Роман.

Это ведь Георгий отправил его в рейс на «Русле» вместе с Мамедовым.

— Достойный человек, а так не везёт!

— В чём не везёт? — поинтересовался Роман.

— Всё ещё мичман, хотя командовал флотилией. Когда Самару сдали, он с личным составом сюда эвакуировался. Живёт в казарме вместе с матросами. Гордый. Не желает своими заслугами перед командованием тряхнуть.

— Сам так выбрал, — усмехнулся Роман. — А про Бориса Константиновича Фортунатова он ничего не говорил?

Мысль о Фортунатове порой ещё беспокоила Романа.

— Нет, не говорил, — ответил Федосьев.

Адмирал Колчак болел. Он простудился на степных ветрах Омска в своей шинели из тонкого солдатского сукна и слёг. Сейчас он никого не принимал, однако для Старка, Смирнова и Нокса почему-то решил сделать исключение.

Юрий Карлович увидел, как изменился Александр Васильевич. Похудел. Потемнел лицом. Резче обозначились скулы. И взгляд был уставший. Юрий Карлович и сам устал от войны, от смуты и дрязг. Суд в Уфе он расценил как личное оскорбление, и смену власти с гражданской на военную воспринял как долгожданный порыв к подлинному порядку, однако досадно было, что его оправдали по заступничеству Колчака, а не по объективному разбору вопроса.