Федя даже смутился от раскаянья грозного нобелевского лиходея.

— Ладно вам… — пробормотал он. — Бог велел прощать… Якорник мой — на «Русле», а «Русло» на Пещерском перекате затонувший лежит. Весной дядя Ваня пойдёт в Сарапул, и я заберу Николу.

Обедали, как всегда, в гостиной за общим столом. По стенам тянулись широкие полосы солнечного света, потрескивала высокая голландская печь, пахло дымом и гречневой кашей с маслом. Перчаткин порхал с поварёшкой.

— Если бы не карты проклятущие, не диавольская эта страсть, душу мою снедающая, был бы я поваром, в лучших бы ресторациях служил в почёте, все бы мне кланялись и по имени-отчеству величали бы!..

— Красиво, Яшенька, выпевашь, — заметил старичок — начальник затона.

— Стряпня-то и есть мухлёж, — хмыкнул караванный капитан.

Иван Диодорович осторожно наблюдал за лестницей — спустится ли Катя?

Гибель Великого князя оглушила её. У всех остальных, включая самого Ивана Диодорыча, смерть Михаила вызвала странное недоумение: князь явно был предназначен для чего-то иного, однако судьба его вихляла сикось-накось и оборвалась внезапно и нелепо, словно бы там, наверху, кто-то понял, что ошибся, как ошибаются с письмом, в досаде скомкал лист и бросил в мусор. Для всех в этом доме князь остался посторонним. Исчез — и будто развеялась некая неловкость. Жаль, конечно, человека, но без тоски. А у Кати — не так.

Она несколько дней просидела взаперти у себя наверху. Потом всё-таки вышла — и была как чужая. Она не выдала своего горя ни жестом, ни словом; ожесточённо замкнулась в себе. Иван Диодорович чувствовал: у Кати в душе — не только боль от потери, а что-то сложное и противоречивое. Перепутанное в клубок. Иван Диодорович боялся, что из всей этой мучительной сложности Катя выберет что-то одно — простое. Простое — и неправильное. Катя — дочь своего отца, а Дмитрий Платонович всегда выбирал то, что для него хуже, что труднее для его души. Иван Диодорович очень хотел поговорить, но Катя ни с кем не хотела разговаривать. Иван Диодорович так и не смог пробиться к ней.

А гречневая каша и вправду получилась превосходной, хитрец Перчаткин готовил лучше любой бабы. Стучали ложки, пыхтел самовар.

— К нам в затон, Диодорыч, комиссия приезжает, — рассказал караванный капитан. — Колчак управу восстановил, будут пароходы хозяевам возвращать.

— А я защиту потребую, — добавил начальник затона. — Жандарма надо.

— Зачем? — удивился Иван Диодорович.

— Самогонку не могу искоренить. Работники тащуть и тащуть откудава-то?

Иван Диодорыч молча вперился в Алёшку прожигающим взором. Алёшка обеспокоенно заелозил на месте и быстро сунулся к Мамедову: