— Знаю. До четырнадцатого года наши суда бункеровались у «Бранобеля».

Катя наконец посмотрела на Романа прямо. И её снова поразила красота Романа Андреевича. Казалось, что такой красивый мужчина — непременно хороший человек: твёрдый, добрый, умный и смелый. Надёжный — как папа.

— А как ты сам нашёл меня?

— Логика несложная, Катя, — опять улыбнулся Роман, отодвигая мысли о Мамедове: девушка есть девушка, и ей всегда важнее, как её любят. — Я искал не тебя, а пароход, на который к тебе запрыгн ул Алёша. Здесь, в Перми, я выяснил, что это был буксир капитана Нерехтина, а сам Нерехтин — в военно-следственной комиссии. Тогда я отправился на заседание.

— Надеюсь, ты доволен, что пароход в порядке? — ревниво сказала Катя.

Роман положил ладонь поверх её ладони, и Катя не убрала руку.

— Конечно, Катя, я доволен. Я сижу напротив тебя. Я достиг своей цели.

Катя опустила глаза. Впервые после гибели Михаила она ощутила, что ей нравится быть желанной. Память о Михаиле кольнула её укором совести, но Катя упрямо подумала: не важно, что она винит себя в гибели князя, — Михаил оказался малодушным и потерял свои права на неё, на Катю. Но она свободна. Чувство вины не заставит её жертвовать полнотой собственной жизни.

Она снова подняла взгляд — и в ответном взгляде Горецкого увидела то, что и ожидала: стремление обладать ею. Точнее, спокойную уверенность, что так и будет. Отношения мужчины и женщины подразумевали постепенное сокращение дистанции, но оба они, Роман и Катя, похоже, пережили нечто такое, отчего осторожность сближения превратилась в излишнюю церемонию. Всё ведь ясно. Они взрослые люди, и в стране — война. Незачем соблюдать обесценившийся для них ритуал. Однако она, Катя, должна быть честной.

— Роман Андреич, у меня будет ребёнок, — твёрдо объявила Катя.

В лице Романа ничего не дрогнуло. А потом взгляд его словно потеплел.

— Тебе, наверное, Катя, непросто будет освоиться с тем, что я скажу… — мягко произнёс Роман.

Катя напряглась и сжала кулаки. Она приготовилась опять услышать то, что уже слышала от Михаила, — чужое и страшное.

— Ребёнок — тоже ты, Катя. Когда я говорю «ты», я имею в виду всё.

— Как мне тебя понимать? — у Кати по рукам побежали мурашки.

— Так и понимать, — усмехнулся Роман.

Он встал — высокий, широкоплечий — и шагнул к двери, но не чтобы уйти. Из внутреннего кармана офицерской шинели, висевшей на гвозде, он извлёк какие-то скрученные в трубку бумаги и вернулся к столу и самовару.

— Я набрался дерзости и потребовал от городской управы постановление, что собственность Дмитрия Платоновича Якутова до судебного определения прав наследования временно передаётся его дочери Екатерине Дмитриевне.