Ночевать караван встал на рейде села Частые — на полпути между Пермью и Сарапулом. Голубая майская полночь даже не попыталась посинеть — на востоке уже светилась бледно-жёлтая полоса нетерпеливого рассвета. В каюту Ивана Диодорыча осторожно постучал Мамедов.

— Тебе чего не спится, Хамзат? — проворчал Иван Диодорыч.

Мамедов притулился сбоку на краешек его койки.

— Дэло у мэня, Ванья, — негромко сказал он. — Нэ хотэл тэбе дэн портыть…

— Ну, порти ночь.

— Говорю, Горэцкий знаэт, зачем я ыду на Арлан. Эму Выкфорс сказал.

— И что?

— Он захочет отнять у мэня докумэнты. Будэт драка. И я эго убью.

Нерехтин закряхтел, вытаскивая ноги, и тоже сел.

— Вы же вроде примирились, Хамзат.

Мамедов скривился и пренебрежительно махнул рукой:

— Какая разныца? Пустые слова. Повэрь мнэ, Ванья, он дурной чьеловэк.

— Да сам чую, — вздохнул Иван Диодорыч.

Его охватила тоска. Прошлое не отпускало — тянулось к будущему.

— Горецкого Катюша выбрала. А я для неё печали не хочу. Не убивай его.

Мамедов недовольно засопел:

— Нэправылное рэшение, Ванья. И для Каты тоже.

— Ты спросил — я ответил.

Мамедов хлопнул Нерехтина по плечу и тяжело поднялся.

— Ладно. Нэ убью.