Мордвинов замолчал. На его крупном лице остановилось выражение как будто раздумья и в то же время раздражения. Прошли несколько шагов, и он снова заговорил.

— Сегодня ночью я видел дурной сон. Как будто мы переправлялись через какую-то большую реку. Сначала все было благополучно, а потом вдруг понеслись огромные мутные волны. Наше судно — не то большая лодка, не то паром — начало бросать, вот-вот перевернемся. Внезапно я заметил на волнах черное большое бревно. Я не успел сказать ни слова, как раздался треск. Государь пошатнулся и упал в мутную пучину. Раза два голова его показалась среди волн и скрылась. В диком ужасе я проснулся в холодном поту; кажется, я что-то кричал…

Федоров остановился как остолбенелый. На лице его был почти испуг. Быстро и возбужденно он сказал:

— Господа, это что-то невероятное. Сегодня Государь рассказал мне сон, как он переходил через реку по узкому шаткому мостику в одну доску. Кругом неслись полые мутные волны. Доски пригибались и шатались под напором воды. Внезапно мост сорвался и Государь вместе с ним…

Анатолий Александрович, никому не рассказывайте ваш сон. Это должно остаться тайной. Не дай бог это дойдет до Государя; нервы его и без того не в порядке. Он не должен ничего знать. Это надо скрыть…

Вечером Государь и свита вернулись в Могилев. Дежурный полковник Ставки уже дожидался их приезда.

— Генерал Алексеев просит вас доложить эти телеграммы Государю, — сказал он Мордвинову, затем как-то испуганно добавил: — Там, кажется, происходит что-то серьезное…

Это были первые телеграммы от Хабалова и Протопопова. В различных редакциях оба сообщали о начавшихся беспорядках, о разрастающейся забастовке рабочих, о разгроме лавок, о прекращении трамвайного движения, о демонстративных шествиях с красными флагами и революционными песнями, о столкновениях и об убийстве чинов полиции.

* * *

За большим дубовым столом светлой окраски, в секретной аппаратной комнате телеграфа, в мягком кресле, обитом черной клеенкой, сидел белобрысый полковник. Ему было убийственно скучно. Время тянулось скупо, медленно. Надоело сидеть, надоело ходить, надоело дежурить. Зверски зевал, был раздражен, и так как не было объекта, на ком бы он излил свою желчь, то чувство раздражения его душило. Развлекаясь, он барабанил пальцами, выбивал марши и с ненавистью говорил: «Черт бы его брал… Насточертело…» Но к кому относились эти слова и что они должны были обозначать, он не знал и сам. Ругал так, вообще. Иногда подходил к окну, смотрел в мутную темноту ночи, где не спеша падал снег, и тихо, под нос, напевал модный романс.