В два часа ночи Рузский вышел от Государя. Он чувствовал усталость, переутомление и слабость. Болезнь и бессонные ночи подорвали вконец его физические, а вместе с тем и умственные силы. Только огромное нравственное возбуждение, во власти которого он был, подталкивало его вперед, как автомат. Было, кроме того, и радостное сознание исполненного долга. Он был опьянен успехом своей миссии. Надеялся, что это приведет к хорошему концу. Пуще всего боялся он кровопролития, если бы пришлось усмирять бунт. Самая мысль об усмирении бунта силою оружия казалась ему чудовищной. Французский республиканский генерал не задумался расстрелять несколько тысяч бунтовщиков и, произведя эту жестокую операцию, спас Отечество. Русский генерал страшился подобной операции и предпочел лечить гангрену путем примочек, охлаждающих компрессов и ряда других средств. Очевидно, имел нежное, чувствительное сердце. Рузский не знал, что в это время на улицах столицы уже лилась обильно кровь офицеров, жандармов и городовых; не знал, что хозяином улицы является не хлестаковствующий Родзянко («которому все доверяют»), а самозваный Совет рабочих и солдатских депутатов и столичная чернь. В этом незнании обстановки крылась основная ошибка Алексеева и Рузского, роковая для России.

На экране появилась новая картина. На одном конце провода находился толстый, грузный, багровый великан с одышкой, на другом — бледный, хилый генерал-адъютант и с ним рядом генерал Данилов. В 3 часа 30 минут начался разговор, который решил участь Царя и судьбу России. Родзянко, метивший в первые любовники революции, уклонился от свидания с Царем; сослался на вздорные, невразумительные причины, в которых невозможно было поймать логический смысл. («Причины моего неприезда две»: во-первых — «эшелоны, высланные на Петроград, взбунтовались и присоединились к Государственной думе», и во-вторых — «я получил сведения, что мой приезд может повлечь за собой нежелательные последствия, так как до сих пор верят только мне и исполняют только мои приказания»). Истинная причина была иная: герой революции, попросту говоря, струсил. «Я приеду, а Царь меня прикажет повесить», — проговорился он случайно.

Разговор тянулся четыре часа и закончился в семь с половиною утра. На серо-желтоватой, бесконечной ленте Юза легли черными крупными буквами все слова, сказанные в эту ночь. Слова страшные, медленно текшие из уст людей, духовно чуждых друг другу, которых случайно таинственный рок соединил в одном деле, в одном решении.

Первая половина разговора составляла повторение Родзянкой того, что было его излюбленной песенкой. Рассказав сказку про белого бычка, про свои предупреждения Царю о надвигающейся грозе, про ненависть к Царице, про стушевавшееся правительство, не принявшее никаких «предупредительных» мер, про «войска окончательно деморализованные», Родзянко заявил безоговорочно и безапелляционно: «Считаю нужным осведомить, что то, что предполагается вами — недостаточно, и династический вопрос поставлен ребром»… Родзянко еще не знает, что предполагается, царский манифест ему еще не передан, но он уже авансом все отвергает, потому что преследует единственную цель: «устранить ненавистную семью — Царя и Царицу».