В 9 часов Рузский был в царском поезде. Тяжелая зимняя шинель была накинута на плечи. Под мышкой он держал черный кожаный портфель. Попросил Воейкова доложить Государю и в ожидании беспокойно заходил по коридору вагона. Предстоящий разговор его тревожил. Прошло десять, двадцать минут, полчаса, а Воейков не появлялся, и никто не приглашал его к Царю. Он находился в ненормальном, странном положении, которое становилось для него оскорбительным и неприличным. Шли обычные приготовления к ночи, и служащие с недоумением посматривали на медленно шагавшего главнокомандующего фронтом. По мере ожидания и усталости в нем поднималась и все больше и больше клокотала волна раздражения. Он не мог себе никак объяснить происходящего. Он знал пунктуальную точность Государя.

Не выдержав, дойдя, кажется, до высшей точки каления, Рузский направился в купе ненавистного ему Воейкова, чтобы спросить: в чем дело? Он застал дворцового коменданта за развешиванием фотографических карточек по стенам (у него к этому была необъяснимая страсть). Увидев Рузского, Воейков весело улыбнулся и, не оставляя работы, сказал:

— А, ваше высокопревосходительство, пожалуйте, очень рад, садитесь, хотите чаю или сигарку?.. А я увлекся приятным занятием; вот не могу справиться с этой рамкой: все криво выходит…

Гостеприимный хозяин артистически валял дурака. У него и к этому были способности. Он с затаенным удовольствием потешался и насмехался над Рузским. Близость к Царю избаловала его, и он давно усвоил чувство высокомерия ко всем и даже к самым почтенным, высоким генералам, стоявшим несравненно выше его в служебном отношении.

В бешенстве, Рузский чуть не кинулся на него с кулаками. Лицо его исказилось от злобы. Он едва сдерживался.

— Кровь бросилась мне в голову, — рассказывал потом Рузский. — Не садясь, я почти закричал от негодования и волнения: «Как вам не стыдно заниматься таким вздором в такие серьезные минуты, когда гибнет государство. Я целый час жду, а вы, видимо, еще и не докладывали Государю». Воейков попробовал обидеться и возразить, что он мне не слуга, не подчиненный и в его обязанности не входит вовсе докладывать Его Величеству. При этих словах я почувствовал, что не в состоянии сдерживать себя. Я завопил на него, затопал ногами и сам начал задыхаться; я сказал ему, что его прямая обязанность заботиться об особе Государя, а настал момент, когда события могут привести Царя к необходимости сдаться на милость победителей. Что я говорил еще, не помню. Воейков побледнел, вытаращил глаза, и через несколько мгновений я был у Государя…