Гучков сидел рядом с Государем и говорил, опустив глаза и голову, положив правую руку на стол. Он ни разу не взглянул в лицо Царя, что было весьма неприлично. Может быть, скрывал смущение, которое могло шевельнуться в честной душе человека при виде того, кого желал отправить на Голгофу. Упитанный, выхоленный, внешне здоровый и крепкий, в добротном костюме, он являл резкую противоположность Царю — бледному, с исхудавшим лицом, с темными кругами под глазами, с морщинами, покрывавшими лицо, как кружевная сетка.

Шульгин внимательно следил за Гучковым; боялся, что он скажет что-нибудь резкое, злое, безжалостное. Он также наблюдал за Государем, стараясь угадать, какое впечатление производит на него речь Гучкова. «Государь смотрел прямо перед собой, спокойно и совершенно непроницаемо, — записал Шульгин в своих заметках. — Единственно, что, мне казалось, можно было угадать в его лице: „Эта длинная речь — лишняя“»… Гучков действительно говорил очень долго. Может быть, сказалась отчасти привычка многих «политических» господ к многословию. Он ни разу не употребил слов «бунт, мятеж, восстание»; у него все было приглажено, причесано, умыто. Вместо определенного понятия «бунт» у него фигурировало безликое, неопределенное, бесхребетное слово «движение». Бунт требовал от государства подавления его вооруженной силой, а перед движением — извольте снять шапки. «Всякая борьба с этим движением безнадежна»…

Гучков закончил свою речь словами: «Видите, вы ни на что рассчитывать не можете. Остается вам только одно — исполнить тот совет, который мы вам даем, а совет заключается в том, что вы должны отречься от престола… Я знаю, что то, что я вам предлагаю, есть решение громадной важности, и я не жду, чтобы вы приняли его тотчас. Если вы хотите несколько обдумать этот шаг, я готов уйти из вагона, подождать, пока вы придете к этому решению, но, во всяком случае, все это должно свершиться сегодня ночью. Я останусь час или полтора, и ко времени моего отъезда нужно, чтобы документ был в моих руках»…

Гучков действовал как хулиган, который, поймав жертву в темном углу, произносил многозначительно: «Кошелек или в морду»… Были только употреблены другие слова, но сущность оставалась той же самой. Хулиган политический действовал нахрапом, как действуют все обыкновенные хулиганы. В его словах, кроме того, была ирония и насмешка над тем, кто еще почитался Самодержцем Всероссийским. При этом он был так «великодушен и милостив», что готов был подождать часок-полтора, — «пока вы придете к этому решению»; но тут же присовокупил внушительно: «ко времени моего отъезда нужно, чтобы документ был в моих руках»…