Государь обвел мимолетным взглядом присутствующих, на мгновение задержался на старом, седом Фредериксе (ему стало его жалко), скользнул по Рузскому, который прочитал для себя немой укор, и совершенно спокойно сказал, не выдавая внутреннего волнения: «Я вчера и сегодня, ранее вашего приезда и после разговора генерал-адъютанта Рузского с председателем Государственной думы, много думал над вопросом, который в определенном смысле поставлен группой общественных деятелей. Я вновь повторяю то, что говорил всегда: нет такой жертвы, которую бы я не принес за мою Россию… Во имя блага, спокойствия и спасения России я принял решение отречься от престола. До трех часов я готов был на отречение в пользу сына, но теперь…»

Тут голос у Государя дрогнул, на момент он остановился, но быстро преодолел волнение и опять спокойно, ровно, точно и просто продолжал:

— Теперь, еще раз обдумав положение, я пришел к заключению, что ввиду его болезненности мне следует отречься одновременно и за себя, и за него. Ни я, ни мать — мы разлучиться с сыном не можем. Я надеюсь, что вы это поймете. Поэтому я решил отречься в пользу брата. Давая свое согласие на отречение, я должен быть уверенным, что вы подумали о том впечатлении, какое оно произведет на всю остальную Россию. Не отзовется ли это некоторой опасностью?

— Нет, Ваше Величество, — ответил Гучков, — опасность не здесь. Мы опасались, что если объявят республику, тогда возникнет междоусобие. У всех рабочих и солдат, принимавших участие в беспорядках, уверенность, что водворение старой власти — это расправа с ними, а потому нужна полная перемена. Нужен на народное воображение такой удар хлыстом, который сразу переменил бы все…

Государь удалился к себе, чтобы подготовить соответствующий акт. Прошло еще некоторое мучительное время, как агония борьбы с наступающей смертью. На древних псковских колокольнях в Детинце в серой мгле над Пековой часы пробили полночь. За несколько минут перед этим Государь вручил своему врагу два листка среднего формата с отпечатанным на машинке текстом отречения. В заглавии не было установленных священных слов: «Божией милостью, мы, НИКОЛАЙ II, Царь и Самодержец Всероссийский»… Внизу справа стояла так хорошо знакомая министрам подпись: Николай. Влево и ниже от нее — подпись скрепившего документ Фредерикса.

Чувство неловкости, смущение и волнение овладело присутствующими. Скорее, скорее оборвать эти страшные мгновения. Государь пожал руки, собираясь уходить. Его спокойствие, выдержка и какое-то неизъяснимое духовное благородство потрясли Шульгина. Была жалость к человеку, «который в это мгновение искупал свои ошибки благородством мыслей, осветивших отказ от власти»…