Он пал потому, что тысячи причин, бездна пороков, грехов и соблазнов толкали Россию к погибели. Шутов, скоморохов, бесноватых, оглашенных, распутных, пляшущих, болтающих снобов и кривляющихся идиотов сделал русский народ своими кумирами. Он гоготал, как жирный жеребец в стойле, когда пророк революции в разноцветной кофте кощунствовал и богохульствовал публично:

Он расплывался, русский народ, улыбкой плотоядной, сладострастной похоти, когда из столицы текла потоком бесстыдная, открытая порнография:

Царь бросил вызов мировому безверию, бесчестию и стадному человеческому безумству, и восстали против него все силы ада. «Император Николай II — один из наиболее оклеветанных монархов», — сказал благородный англичанин генерал Вильямс. Милюковы, Гучковы, Чхеидзе могут кричать: «Самодержавие само приблизило катастрофу, забывши, что нельзя вести борьбу одновременно и с внутренним, и с внешним врагом…» Но они лгут. Царь мог бы сказать им словами пророка Иеремии: «А я, как Агнец кроткий, ведомый на заклание, и не знал, что они составляют замыслы против меня…» Если бы Царь вел борьбу с внутренней крамолой, место Милюковых было бы не в Таврическом дворце, а несколько дальше по течению Невы — в Петропавловской крепости.

Надломленный душевно, Государь не проявил суровой твердости прадеда Николая II и не защитил престол вооруженной рукой, как тот в декабрьские дни 1825 года. Не хватило мужества и решимости отстранить Алексеева и Рузского, призвать новых генералов, собрать верные присяге войска, обратиться к ним лично и повести их на мятежную столицу. А может быть, устав душой безмерно, изверившись во всех, разочаровавшись в верности верноподданных, не встретив ни от кого хотя бы самой малой моральной поддержки, он не захотел бороться за свои державные права, не захотел больше править неблагодарным, вероломным народом, которому он отдал всю свою любовь, сердце и душу и который идеализировал в поэтическом восторге перед матушкой-Россией.

В эти роковые русские дни не нашлось на Русской земле ни одного человека, кто бы гласно и громко осудил преступный бунт, кто бы крикнул Царю: «Накажи их, Царь-батюшка, суровой твердой рукой, как государственных изменников». Ни аристократия, ни дворянство, ни служилое сословие, ни города, ни земство — никто не оказал поддержки. Да Россия и не знала о том, что происходит в столице…

В час ночи из Пскова ушел императорский поезд на юг. В нем ехал уже не Император. В нем ехал несчастный человек, гонимый роком, затравленный, оболганный, оклеветанный, с разбитой душой. Он пал с огромной высоты, и удар был страшен. От этого удара затянулась острота сознания. Он еще думал в благородстве своих мыслей, что, принеся великую жертву, ему позволят жить на родной Русской земле. Он не сознавал, что это только первые шаги на Голгофу.