Рузский слушал речь Гучкова в раздраженном состоянии. Начиная с отказа вернуть телеграммы, настроение у него упало. Ставка, потеряв терпение, чуть не ежеминутно требовала к аппарату генерала Данилова, передавала нарастающие, провокационно-панические сообщения (хотя в этот день в столице было почти все спокойно), упрекала за медлительность и требовала решительных действий. Неудовольствие Алексеева особенно раздражало его. Они никогда не были в приятельских отношениях, ни в чем не соглашались, и тайно для себя Рузский соперничал с Алексеевым на высокой служебной лестнице. Проделка свитских с депутатами переполнила чашу его желчи.

Когда-то Лев Толстой в запрещенной брошюре писал: «Всегда власть находится в руках тех, кто повелевает войском, и всегда все властители озабочены более всего войском, заискивают только в войске, зная, что если войско с ними, то власть в их руках»…

Увы, в трагические дни России высшее командование армией покинуло своего державного вождя. Самая маленькая поддержка, верноподданнический совет, преданное сочувствие могли сыграть великую, решающую роль и перевернуть ход событий. Даже в последний час, когда два штатских господина прибыли требовать отречения, еще не все было покончено. У смелых — есть крылья; у верных — есть вера и верность. Но крылья были бессильно опущены, а верность не выдержала испытания. Рузский простодушно поверил «милостивым государям», делавшим высокую политику. Он противоборствовал Царю, не поняв своей роли в истории.

Гучков желал показать Государю полную безнадежность положения. Он сказал ему:

«Всякие попытки со стороны фронта насильственным путем подавить движение ни к чему не приведут… Ни одна воинская часть не возьмет на себя выполнение этой задачи. Как бы ни казалась та или другая часть лояльна в руках своего начальника, как только она соприкоснется с Петроградским гарнизоном и подышит тем общим воздухом, которым дышит Петроград, — эта часть немедленно перейдет на сторону движения. Поэтому всякая борьба для вас бесполезна»…

«Всякие попытки со стороны фронта насильственным путем подавить движение ни к чему не приведут… Ни одна воинская часть не возьмет на себя выполнение этой задачи. Как бы ни казалась та или другая часть лояльна в руках своего начальника, как только она соприкоснется с Петроградским гарнизоном и подышит тем общим воздухом, которым дышит Петроград, — эта часть немедленно перейдет на сторону движения. Поэтому всякая борьба для вас бесполезна»…

Рузский мог авторитетно возразить на это; мог сказать, что мнение Гучкова представляет плод пылкой фантазии; мог заверить, что если будет надо, он сам пойдет во главе верных долгу и присяге войск. Такое заявление блеснуло бы, как луч солнца; оно могло бы сыграть огромную роль: оно прорезало бы мрак окружившей Государя ночи. Но Рузский поддержал Гучкова. Может быть, не отдавая отчета в том, какое значение могут иметь его слова в эту трагическую минуту, он заявил: