В общем, я почувствовала себя комфортно. Хотя и сознавала, какой «серой мышкой» выглядела в такой обстановке. К тому же, на мне была мужская одежда. Впрочем, Стивена Олрикса это, похоже, не оттолкнуло. А вот присутствие Данте, которого я представила репортером «Вестника», его явно поначалу смутило.
– Надеюсь, вы здесь не по долгу профессии, мистер Лароса.
– Я здесь как друг мисс Кимбл, – просто, но твердо сказал Данте. – Чтобы убедиться, что с ней хорошо обращаются, учитывая проблемы с этим в прошлом.
– Действительно, мисс Кимбл. Можно мне вас называть Мэй? У меня такое чувство, будто мы очень хорошо друг друга знаем.
– Правда? – Я села следом за Данте, когда Олрикс указал жестом на кресла. – Судя по всему, землетрясение не нанесло вам большого урона?
– К счастью, дом крепкий, построен на совесть. А вот жилье прислуги в задней части двора сильно пострадало. Но наш ущерб не идет ни в какое сравнение с бедами в городе. Я отчаялся найти вас в этом хаосе, Мэй. Я искал вас несколько недель. И должен принести вам искренние извинения за то, что не поддался своему первому порыву.
– Какому порыву?
Олрикс улыбнулся – той самой очаровательной улыбкой, которой он меня одарил при нашей первой встрече в «Клифф-Хаусе». Мне вспомнилось, как напряглась тогда Голди, как скривился ее рот…
– Убедить вас опрометью бежать от Салливанов, – услышала я ответ.
– Я верю, что вы желали мне добра. Чуть позже вы еще советовали мне «научиться плавать».
– Боюсь, я немного запоздал с этим советом. Могу сказать вам лишь одно: до недавнего времени я не знал, что вы – Ван Беркиль.
– Может быть, вы нам поведаете, как вы это узнали, – встрял Данте.
Стивен Олрикс подошел к рабочему столу и порылся в бумагах. А найдя то, что искал, обратился ко мне:
– Вскоре после землетрясения я получил вот это.
С этими словами он протянул он мне конверт.
Это было письмо от Питера Ван Беркиля из Нью-Йорка.
– Питер – мой хороший друг, – пояснил Олрикс. – Мы вместе учились в школе, и он составлял мне компанию в путешествии по Европе для завершения образования. Питер попросил меня навести справки о наследстве, полученном внебрачной дочерью его скончавшегося кузена, Чарльза Ван Беркиля. Чарльз был в их семействе паршивой овцой. Или белой вороной, если это звучит благозвучнее. Держался особняком. А вскоре после скандала – связанного, по моему разумению, с вашей матерью, – уехал на Запад, где и умер. Судя по всему, он так и не простил своим родным то, что они заставили его с ней порвать.
Узнать, что матушка все-таки значила что-то для отца, было мне в утешение. Она считала его порядочным и честным. И я предполагала, что не знала всей истории. Как и того, почему матушка так легко простила ему бегство от нас. Я думала: окажись я на ее месте, я бы его не простила. Но мне приятно было осознать, что хотя бы в одном мы с отцом были единого мнения: в отношении к его семье.