Олрикс снова покраснел. А я, вспомнив обольстительные улыбки кузины, которыми она обезоруживала и вводила в заблуждение меня саму, сразу сдала позиции:

– Ладно, не утруждайтесь с объяснением. Я догадываюсь.

Олрикс прокашлялся:

– Да, так вот… Когда я все это понял, то подивился собственной глупости. И да, признаюсь вам, одно время я действительно приумножал сплетни, ходившие о ней. Видите ли, я был очень зол.

– Вы до сих пор на нее злитесь? Поэтому вы помогаете мне сейчас?

– А если и так, то что?

– Голди манипулировала мной, чтобы заставить общество поверить в мое сумасшествие, – скривилась я, вспомнив то отчаяние, которое испытала, осознав, как Салливаны обращали все мои слова или поступки против меня. – Я думала, что никогда не смогу никого уверить в обратном. И вот теперь вы… и, может, мне не нужно объяснять, как легко она выставляла меня сначала глупой, а потом сумасшедшей.

– Вы правы, вам не нужно ничего объяснять, – сказал Олрикс с улыбкой, которая нас с Данте побудила ему посочувствовать.

– Дядя объявил себя моим опекуном в тот момент, когда пришло наследство. Он убил тетю Флоренс, когда та пыталась меня предупредить, а потом обвинил в убийстве меня. У меня есть свидетельница, способная это доказать. И теперь я хочу вернуть свое состояние, мистер Олрикс. И обелить свое имя. А еще я желаю наказать Салливанов за то, что они со мной сделали. Вы поможете?

Олрикс явно удивился тому, что я об этом спрашивала:

– Конечно, помогу. Вы – Ван Беркиль. Вы принадлежите нашему кругу. Мы своих защищаем.

Так в тот вечер я поняла истинный смысл матушкиных слов: «Никогда не давай им повода думать, будто ты не из их круга». Мама имела в виду не только этикет и манеры, но и нечто более аморфное – самоощущение, осознание принадлежности к сословию общества, частью которого я теперь стала. Благодаря правильному имени: «Ты – Ван Беркиль».

Но мне снова стало почему-то не по себе. Я вспомнила слова кузины, сказанные мне больше года назад. Слова, оказавшееся вовсе не заверением, а чем-то совершенно другим: «Ты теперь – часть нашей семьи».

$

Мы с Данте присели на крыльце. Краска маленького домика вздулась от огненного жара, и я рассматривала причудливые волдыри, пока Данте что-то лихорадочно записывал в свой блокнот. Солнце салилось, дым его сигареты окрасился в золотисто-серый цвет, а вечерний ветерок теребил пряди, выбившиеся из моей косы, и холодил кожу, вызывая дрожь. Вид перед глазами не отличался красотой, как и солнечный закат. От запустения исходила враждебность, и пахло оно дымом и сточными водами. «И все же я запомню этот день на всю оставшуюся жизнь», – подумала я. День, в который я обрела место в обществе и свою судьбу.