– Должен признаться, мисс… Хаасе, я порядком устал от непрерывно растущего списка претенденток.

Я не поняла, как трактовать эту фразу: как извинение или пренебрежение. Я посмотрела на Ганьона и его кислое лицо. Неужели у меня снова отнимут личность, отнимут мое имя?

– Отведите меня к дневникам, – потребовала я, неожиданно резко для самой себя. – Они на корабле с остальными вещами, которые мы отправили в Англию перед отъездом в Тобольск. Отведите меня к ним, и я перескажу, что там написано. Если буду права, вы отведете меня к бабушке. Если нет – можете вышвырнуть на улицу к другим самозванкам. – Я смело ответила на его соколиный взгляд.

Из дряблой шеи посла вышел некий звук, будто он подавился слюной. Покачиваясь на стопах, он сказал Ганьону:

– Будем оставаться на связи.

Последний вышел вслед за ним.

Выходя, Ганьон закрыл за собой тяжелые двери библиотеки, но я подбежала к ним и прижалась ухом к дереву. Едва удавалось разбирать, что они говорили. Судя по шепоту, оба были на взводе.

– Столько стараний, и все – ради дикой дочери некомпетентной дуры и чокнутого преступника.

Голос Хардинга. Ганьон ответил с сильным французским акцентом:

– Если бы ваш король не отказал этой дуре и преступнику в убежище, нам не приходилось бы сейчас с этим возиться, не так ли? Романовы были бы живы-здоровы, ели бы гороховую кашу в Шропшире.