Время тянулось тяжело: через маленькие окна с мутными стеклами видны были только зеленые листья и ветки, отчего свет падал внутрь тоже с зеленоватым оттенком. Дом жил своей жизнью: где-то вдалеке слышался женский тонкий голосок, но слов было не разобрать; скрипели половицы, посвистывал сверчок, шумел ветер в дымоходе, храпела наевшаяся собака. Обычные домашние милые шумы словно огибали нашу комнату, как будто специально, чтобы дать почувствовать нашу чужеродность. Ближе к вечеру, когда зеленый воздух за окном стал темнеть, проводник принес две зажженные свечи и сообщил, что вскоре будет обед. Я, естественно, сказала ему, что скоромного не ем, на что он усмехнулся и ответил, что сегодня на всякий слу-чай все будут есть постное, как и положено перед ответственным делом. Мне, конечно, очень хотелось узнать, кто он такой, но прямо спрашивать было неловко, а на вопрос, давно ли он тут живет, он пробормотал «о, много-много лет, сударыня» — и был таков. Спустя недолгое время он явился вновь, принеся на тарелках четыре порции рисовых котлет со свекольным соусом. Не успели мы закон-чить с ними, как явился крепкий обжигающий чай в простых белых чашках. Между котлетами и чаем хозяин наш успел переодеться: теперь, облаченный в простую полотняную рубаху и картуз, он стал больше похож на цыгана. Викулин тоже, кажется, это отметил, взглянув на него с прищуром.

Во дворе дома нас ждала простая крестьянская телега с запряженной в нее понурой рыжей лошадкой с белыми пятнами на морде: она была раздосадована тем, что ее на ночь глядя вывели из конюшни, где она наслаждалась двойной порцией запаренного ячменя, подозревая, что это угощение неспроста, но до последней минуты отказываясь этому верить. Манеры нашего проводника, надо сказать, поменялись вместе с одеждой, как будто он надевал их и снимал вместе с ней.

— А теперь, господа хорошие, — сообщил он нам нараспев, — вы сейчас тихохонько залезете в тележку и ляжете ей на самое дно, а я вас чуть закрою рогожкою, чтобы, не ровен час, не заметили вас те, кому не надо.

Мамарина, естественно, запротестовала, на что проводник с каким-то оскорбительным спокойствием объявил, что тогда он считает договоренность нашу расторгнутой по нашей вине, но готов в качестве компенсации разрешить нам остаться у него дома до утра, после чего сесть на поезд и отправиться обратно в Петроград. Викулин, мрачно на него посмотрев, отвел Мамарину в сторону и что-то зашептал ей на ухо. Проводник демонстративно глядел в сторону, поигрывая кнутовищем. Я объясняла Стейси, что сейчас мы будем играть в новую интересную игру: ляжем в тележку и притворимся, что спим. Собака вышла, потягиваясь, из дома и, еще раз нас оглядев, подошла поздороваться с лошадью. Мамарина объявила, что она согласна.