— А вы-то, собственно, кто? — не очень любезно отвечал Викулин, явно раздосадованный тем, что все идет не по его плану.

— Ваш проводник.

— Финский крестьянин?

— Именно он. Может быть, у вас есть какие-то предубеждения на этот счет?

Викулин явственно смешался, но покачал головой.

— Между прочим, они могут появиться у наших простоватых, но злопамятных друзей с той платформы (он показал кивком на патрульных), так что, если вы не против, мы можем двигаться в путь.

Он взял наши с Мамариной вещи, я подхватила Стейси, и мы пошли; сзади топал недовольный Викулин со своей драгоценной картиной. Кем бы ни был наш таинственный проводник, местность он явно знал: после третьего поворота, когда мы, повинуясь его указанию, нырнули в совершенно незаметный проход между домами, я полностью потеряла представление о том, откуда мы вышли и куда направляемся. Приминая траву, раздвигая доски в чужих заборах, переходя через неглубокие канавки по замшелым мосткам, мы шли минут двадцать, пока не оказались наконец у крупного, потемневшего от времени одноэтажного дома, от нижних венцов до крыши полностью увитого девичьим виноградом. Извинившись, проводник оставил нас на улице, а сам зашел внутрь и вполголоса переговорил с кем-то невидимым, после чего вышел и пригласил нас зайти.

Большая комната, служившая, вероятно, гостиной, была обставлена по-городскому: посередине темный, тяжелый овальный стол, на полу — сильно истертый, но настоящий ковер, несколько стульев с гнутыми спинками и одно старинное кресло, в котором спала крупная старая собака: при виде нас она подняла голову, внимательно посмотрела на каждого и снова заснула. Прислушавшись к ее мыслям, я поняла, что в доме живут трое взрослых и двое детей, что вчера с ней долго гуляли и что ее вековечный враг спрятался сейчас на кухне на печи. Проводник предложил нам располагаться, сообщив, что выйдем мы только с наступлением сумерек. Викулин не слишком галантно выбрал себе лучший из стульев, устроился на нем и стал просматривать какие-то бумаги, извлеченные из корзины. Его лицо сразу приняло сардоническое выражение, что никак не шло к его простонародному наряду. Мамарина сидела с недовольно-недоуменным видом и шумно вздыхала, оглядывая незамысловатую обстановку. Я, пока хозяин не ушел, попросила что-то вроде кушетки, чтобы уложить ребенка, имея при этом и тайную мысль взглянуть на кого-нибудь еще из его семьи: очень уж он был не похож на финна. Однако он, может быть эту мысль почувствовав, притащил, хоть и с натугой, кушетку самолично, баюкая ее в руках, как похищаемую горцем невесту. Усадив на нее Стейси, которая всю дорогу вела себя, словно ангел, я попыталась накормить ее взятыми из дома бисквитами, но тут проснулась собака, живо заинтересовавшаяся происходящим, так что в последующие минуты мы честно делили бисквиты поровну, причем Стейси сама, не боясь огромной, ростом с нее, псины, аккуратно давала ей половинки, которые та нежно слизывала своим розовым языком.