Именно в этот печальный день, вернувшись домой, мы обнаружили, что Мамарина вновь засобиралась в дорогу. Не могу передать, до какой степени эти пароксизмальные всплески, которые чем дальше, тем больше приобретали над нею власть, были мне тяжелы и неприятны: для иллюстрации момента скажу, что несколько минут я снова всерьез обдумывала возможность схватить Стейси и удрать. Сесть в порту на пароход, плывущий куда-нибудь в Любек, и раствориться там. Если подгадать со временем отплытия, то Мамарина начала бы беспокоиться только вечером того же дня, когда мы были бы уже где-нибудь в шведских водах. Допустим, она пойдет в полицию — беженка из России с сомнительным эстонским паспортом — и заявит, что ее дочь пропала вместе со своей крестной матерью. Наверное, сперва будут искать где-нибудь в больницах, потом… не знаю даже, что потом, но в любом случае вряд ли первым делом они начнут рассылать телеграммы по всем европейским городам с описанием нашей внешности. Уехать куда-нибудь в Швейцарию, купить там маленький домик в горах, как некогда собирался несчастный Лев Львович, и остаться там лет на десять-пятнадцать. Выезжать время от времени на ближайший ипподром, где играть по маленькой; выписать учебники для гимназического курса и учить Стейси дома самостоятельно… весь этот план, который воображение развернуло передо мной, как приказчик в лавке разворачивает штуку ситца перед купчихой, побледнел и съежился — я совершенно не могла представить, что я отвечу Стейси на вопрос о ее матери. Поэтому, собрав все смирение, я вновь завела свои скучные здравомыслящие речи — о том, что здешний климат полезен для девочки, о том, что наши средства не позволяют путешествий, о том, что, если большевики падут (а вся эмиграция продолжала жить этими мечтаниями), то хорошо бы быть поблизости, чтобы поскорее вернуться, — и прочее, и прочее, и прочее.

Среди других раздражающих меня черт Мамариной была удивительная способность игнорировать чужие не нравящиеся ей речи. Я приводила довод за доводом, причем, как мне кажется, была довольно убедительна: она слушала меня, даже чуть-чуть склонив голову набок, с каким-то демонстративным вниманием — и наконец, когда я кончила, тряхнула головой и произнесла: «И все-таки нам нужно ехать». Кое-как я выторговала у нее две недели — не знаю сама, зачем они мне понадобились, если все равно вопрос был окончательно решен. Знакомых здесь у нас не было (если не считать тех, с кем мы раскланивались на прогулках в парке), прощаться было не с кем, багаж наш по-прежнему был достаточно скромен, так что нас не держало ничего, кроме моих дурных предчувствий, а с ними считаться никто не собирался.