В одном из пышных золототисненых волюмов многотомника «Человек и земля», стоявшего некогда в шкафу Рундальцовых, на цветной вклейке из плотной бумаги был пунктиром отмечен путь одной из легендарных экспедиций прошлых веков: выплыв откуда-то из Португалии, которую и не на всякой карте найдешь, мореплаватели прошли несколько дюймов вдоль извилистого побережья желто-коричневой Африки, отклонились от берега под воздействием неотмеченных на бумаге влиятельных сил, после чего зигзагом вошли в какую-то бухту и там пришвартовались. За этим рядом маленьких точек — череда трагедий, которые подскажет любое воображение, настроенное на должный тон: беды трюма и печали капитанского мостика, смрад от испортившейся солонины и тревога от темной тучки на горизонте, не говоря уже о той череде обоюдных злодейств, которая начинается после высадки на берег. Как гомеопаты лечат веществом в десятом разведении, так и сконцентрированную грусть любой человеческой истории можно препарировать, разглядывая ее до бесконечно малых степеней — и почему, например, несчастье какой-нибудь рыбы, подцепленной для забавы на стальной крючок, должно быть на небесных весах меньше, чем страдание гильотинированного венценосца? Может быть, Господь с бóльшим сочувствием относится к тем, кто хоть и не создан по Его подобию, но зато никогда от Него не отрекался и не отвергал Его бесценных даров.

Но речь не об этом. Если нанести подобным пунктиром на карту Европы тот путь, что проделали мы со Стейси и Мамариной за последующие без малого полтора десятка лет, то получится очень странная геометрическая фигура. Мы провели несколько месяцев в развеселом Гетеборге, прожили зиму в скучнейшем Гданьске, бежали из неприметного Биллунда, когда Мамариной вдруг почудилось, что за ней следят (в газетах тогда много писали о безжалостных советских агентах), провели почти год в надменном Нюрнберге, где на улицах пахло имбирем и корицей и где Стейси чуть не умерла от тяжелого коклюша, — и это не считая множества мелких городков, где мы останавливались на неделю или месяц. Каждый раз, когда Мамарину вновь тянуло прочь от того места, где мы едва успели освоиться, я всегда надеялась, что на этот раз таинственные силы, управлявшие ее поведением, погонят ее в Италию или хотя бы во Францию, но этого почему-то никогда не случалось: впрочем, в наши сомнительные нансеновские паспорта (сменившие совсем уж никчемные эстонские) получить итальянскую или французскую визу было труднее, чем шведскую или чехословацкую.

Последнее обстоятельство и определило финальный финт нашего маршрута. Хорошо говоривший по-русски немецкий врач (он был родом из Риги) рассказал нам о большой гимназии для детей беженцев, организованной в чехословацком городке Моравской-Тршебове. По его словам выходило, что туда отдают детей русские эмигранты со всей Европы: настолько хорошо было поставлено обучение. По сути, на ограниченном пространстве там была полностью воспроизведена русская классическая гимназия — со старыми учебниками, с программами, составленными еще Министерством народного просвещения, и даже с учителями, напрямую спланировавшими туда из учебных заведений нашей потонувшей Атлантиды. Мамарина, давно уже беспокоившаяся, что девочка не получает систематического образования (мои уроки она, кажется, за таковые вовсе не считала), загорелась мыслью ее туда отдать. Поскольку я, естественно, не могла оставить Стейси одну, подразумевалось, что я попробую устроиться в эту гимназию на службу — хоть преподавательницей чистописания, как это было в Вологде.