Мне трудно было сказать ей что-нибудь утешительное: доводы разума, наподобие приведенных выше, вряд ли на нее бы подействовали; наверное, имело бы смысл побранить Викулина — причем не за жестокосердие, а за неспособность оценить бриллиант, случайно ему попавшийся на пути, но вышло бы это, боюсь, неискренне, поскольку я его понимала очень хорошо. Поэтому, пробормотав что-то из запасов русской фаталистической мудрости (например, «перемелется — мука будет»), я занялась девочкой, которая как раз только что проснулась. Получасом позже Мамарина успокоилась уже достаточно, чтобы пойти с нами на эспланаду погулять, а уж когда мы зашли в кафе и купили себе по бокалу оранжада, она и вовсе вернулась в свое обычное состояние духа и, достав из сумочки зеркальце и быстро себя осмотрев, издала тот особенный звук, который означал одновременно и недовольство, и восхищение собой.
Вечером Викулин, одетый в дорожный костюм из светло-серой фланели и успевший где-то обзавестись черной тростью с рукояткой в виде обезьяньей головы (раньше я ее у него не видела), зашел к нам проститься. Мамарина к этому моменту была уже в совершенно ровном настроении — и попрощалась с ним хоть и учтиво, но достаточно высокомерно, сообщив среди прочего, что она чрезвычайно благодарна ему за все, что он для нее сделал, и что она вечно будет вспоминать его как второго отца (судя по кисловатому выражению его лица, этого можно было и не говорить). Пришел он не с пустыми руками: Мамариной достался замечательный шелковый платок с изображенной на нем райской птицей, мне — новая коробочка конфект, на этот раз, по счастью, свежих, а Стейси он принес маленькую игрушечную собачку с вислыми ушками и черным носиком пуговкой. Сейчас, когда все пропало, от всего прошедшего у меня уцелела только эта собачка — и вот в эти самые минуты она стоит на столе прямо напротив меня и смотрит с добрым укоризненным видом, как я дописываю одну из последних тетрадок.
8
Некоторое время после отъезда Викулина мы прожили в Гельсингфорсе. Каждый день, если не было совсем уж сильного дождя (что из-за морского климата здесь не редкость), мы со Стейси отправля-лись гулять одним и тем же привычным маршрутом: по короткой, точь-в-точь петербургской улице, застроенной доходными домами в пять-семь этажей, разглядывая витрины лавок, мы доходили до маленькой русской библиотеки, где неразговорчивая, болезненно полная дама с большими коралловыми бусами переменяла мне книгу, после чего отправлялись в парк, где я, сидя на лавке, перелистывала какой-нибудь роман, покуда Стейси играла с другими детьми. Русских здесь было довольно много, но по обычной их заграничной настороженности, сильно разросшейся в последние месяцы, взрослые старались между собой без крайней нужды не разговаривать, дети же, словно ангелы, объяснялись как-то поверх языков — я не раз была свидетельницей того, как Стейси без всякого труда вступала в беседу со шведским малышом, не знавшим ни слова по-русски, что не мешало им понимать друг друга самым чудесным образом.