К моменту, когда я осознала, что Мамарина все еще продолжает рассказывать о своих планах, она дошла уже до цвета занавесок в детской, в которой, как она надеялась, вскоре по прибытии в Южную Америку поселится новый житель, пребывающий, впрочем, пока лишь еще во вполне умозрительном статусе. Есть у некоторых особенно пылких натур такое отталкивающее свойство — увлекаться своими мечтами до такой степени, что первый этаж выстроенного ими в мыслях замка кажется уже до такой степени отвердевшим, что можно громоздить на него второй, третий и так далее. За прожитые бок о бок пятнадцать лет я и не подозревала, что в этой стареющей клуше сохранился такой запас романтических восторгов, и, оказывается, ошибалась. Примечательно, что, развивая передо мной эти тщательно выписанные картины будущего благополучия, она время от времени посматривала на меня острым глазком, словно курица, которая, поклевывая зернышки, все-таки скашивает взгляд на хлопочущую кухарку, поскольку слышала с утра краем своего укрывшегося среди перьев уха, что на обед ожидается консоме: что-то ей, кажется, подсказывало, что так просто от меня будет не отделаться. В эту минуту на помощь ей подоспело подкрепление — деликатно постучав, к нам явился сам Ромео, с порога продемонстрировавший мне свой подло извивающийся язык: очевидно, мерзавец нервничал, и не без основания.

Влюбленные обменялись взглядами, смысл которых был для меня совершенно прозрачен: Гродецкий хотел выяснить, успела ли мне сообщить Мамарина радостную весть; она это подтвердила кивком, еще и зардевшись, словно девственница перед алтарем. Он отрывисто сообщил мне, как они (они!) благодарны мне за многолетнюю помощь и как они надеются, что мы впредь будем время от времени видеться. Я подтвердила, что если случайно окажусь по ту сторону Атлантического океана, то буду счастлива ненадолго воспользоваться гостеприимством мадам и месье Скотоводовых. Он, кажется, слегка опешил, что привело меня в какое-то веселое недоумение — не ожидал же он, что я брошусь выцарапывать ему глаза? Пробормотав, что у меня болит голова, я ушла к себе.

Между тем в душе моей было темно и тихо — и я совершенно не понимала, как мне быть дальше. Единственный смысл моего существования состоял в том, чтобы охранять девочку от подстерегающих ее опасностей, — и теперь, когда между нею и мною становилась непреодолимая преграда, мне делалось вовсе незачем жить. Из-за стены я слышала какие-то обрывки разговоров, причем меня особенно задело, что Гродецкий совершенно не счел нужным убраться на свою половину, а что-то успокоительно басил в нашей гостиной: может быть, еще раз обсуждал с Мамариной, как весело им будет играть на дудочке среди тучных стад. Как там говорится у Софонии? «За высокомерие их будут они избиты мечом моим, и обращено будет их жилище в пустыню, и покоиться будут среди нее стада и всякого рода животные; пеликан и еж будут ночевать в резных украшениях его». Почему пеликан и еж? Что может объединить ежа и пеликана, кроме пророчества? С этими мыслями я забылась тяжелым сном, в котором грузный бородач, стоявший на вершине полуразрушенной башни, грозил кому-то невидимому мечом, а оттуда бил длинный красный луч — и над равниной, озаренной сполохами дальнего огня, летели и летели бесконечные стаи пеликанов.