Наверное, меня должны были тем или иным способом забрать отсюда: за прошедшие годы у меня были причины усомниться в гармоническом устройстве мира, но ни при каком положении дел я не могла вообразить, что в замысел Творца входит населить его толпами безработных ангелов. В этом смысле история с грузовиком скорее подтвердила мои подозрения — возможно, это тот самый возвещающий о грядущем отправлении поезда первый звонок, который должен направить мои мысли на нужный лад: надоумить собрать вещи, уложить шляпки в картонку и попрощаться с провожающими (последнее, вероятно, я уже проделала). Но при этом на заднем плане моего сознания билась, не угасая, как пламя в неисправном газовом рожке, простая и непобедимая мысль: а в самом деле ли я та, кем себя считаю?

На чем держится мое убеждение в моей особенной природе? Я очень мало сплю, я сильна и вынослива, я слышу голоса животных — но, вероятно, как результат некоторой игры природы это может быть присуще и обычному, человеческому, ничем не примечательному существу: как снисходит вдруг на совершенного тупицу абсолютный музыкальный слух или талант живописца. Но тогда, если допустить, что я — обычный земной человек, лишь внушивший себе ощущение собственной необыкновенности, то дело мое выходит еще хуже, чем кажется: получается, что я истратила всю собственную жизнь на какую-то фантазию, нелепую выдумку, фантом. За это время, пока я осознавала себя хранителем и вела себя соответственно, я прожила чью-то чужую биографию, растеряв свою — и теперь, расставшись с иллюзией, оказываюсь вдруг посередине большого Ничего, как говорил доктор, цитируя какого-то француза. Эта мысль ударила меня, словно камень, слетевший с крыши, и на некоторое время ошеломила полностью. И чем дольше я думала, тем яснее для меня становилось, что все мои переживания в последней простоте сводятся к необходимости одной-единственной проверки, особенной пробы, которую я вполне в силах осуществить.

Не то чтобы я ожидала, что мои собратья подхватят меня и повлекут в серое австрийское небо — известно, кто любит такие искушения, приговаривая «да не преткнешься о камень ногою»; отнюдь нет, — но, в конце концов, не зря же нас от века изображают крылатыми! Почему-то я была убеждена, что наша особенная природа предусматривает такое испытание, как, например, всякая собака от рождения умеет плавать и не нуждается в том, чтобы ей преподавали уроки. Первым моим порывом было отправиться обратно к себе в убежище и устроить пробу немедленно, в тот же день: я, конечно, не боялась, что у меня пропадет решимость, но просто не видела толку в том, чтобы затягивать время. Но пока я, поднявшись со скамейки, медленно шла вдоль Дуная (сама не заметив, я оказалась рядом с рекой), мне пришли на ум новые соображения.