Комнатка, по правде сказать, была не из лучших: маленькая, неуютная, со скрипучими половицами и отстающими от стен обоями. Из-за причуд архитектора или строителей вышла она какой-то многоугольной: узкой и высокой, словно поставленный на попа гроб, но еще и сужающейся кверху. Любое помещение несет в себе следы живших там прежде людей — я говорю, конечно, не о пыли, пятнах, завалившейся под тахту игрушечной машинке и прочих предметных вещах предметного мира, а скорее об эхе ощущавшихся там чувств и эмо-ций, бесконечно резонирующих, затухая, между ее стен. Конечно, я не могу слышать фразы и даже слова, которые там говорились, но волны пережитых чувств не пропадают полностью, а продолжают еле слышно жить, впитавшись в стены или завихрившись где-то под потолком. Я слышала их — тоже не ушами, а каким-то седьмым чувством: женские стоны и мужское клокотание, детский плач, скулеж собаки, безмолвное смятение и тихий нарастающий гнев — громкий, смешавшийся вне времен хор несчастных душ, обитавших здесь в последние десятилетия.

Швейцар стоял, поблескивая своими неестественно крупными резцами и тяжело дыша, пока я оглядывалась и прислушивалась, но сделал попытку мне помочь, когда я попыталась открыть окно. Нет, из него не было видно ни отельного балкона, ни цветущего луга, ни реки, ни дальнего леса, ни всей моей прошедшей жизни, а только небольшой четырехугольный двор и два невысоких деревца с пустыми птичьими гнездами в ветвях. Створки окна рассохлись, но мне удалось кое-как их растворить, так что воздух хлынул в комнату, добавляя к здешним запахам пыли и плоти горький аромат скошенной травы, кислый жар автомобилей, кухонный чад и еще что-то, чему названия я не могу подобрать.

Я сказала, что комната мне подходит и что я сама распоряжусь багажом, который якобы пока оставался на вокзале, после чего швейцар, приняв непременную мзду в свою лопатообразную когтистую лапу, удалился, пообещав прислать женщину застелить кровать и вытереть пыль. В ожидании ее я прилегла и немедленно забылась беспокойным сном.

Проспала я часа три и проснулась, вся в испарине, когда за окном уже начинало темнеть: между прочим, прислуга так и не пришла. Разыскивать Гродецких сегодня было уже поздно, но сидеть на месте мне тоже было невмоготу, так что я решила пройтись, тем более что надо было попробовать купить хотя бы самое необходимое из одежды. Попеняв по пути швейцару на нерадивость, я вышла на заполненные народом улицы. Празднично одетая, бурлящая, веселящаяся толпа обплывала меня с двух сторон, заставляя еще острее чувствовать собственное бесконечное одиночество: они шли парами и компаниями, вовсе не замечая меня, а если кто-нибудь и скользил равнодушным взглядом по моему лицу, то сразу отворачивался, словно уви-дел привидение. Эта несчастная моя особенность, которая скорее забавляла меня в прошлой жизни, показалась вдруг нестерпимой: я чувствовала себя кем-то вроде крестоносца, который, вернувшись с войны, не может слезть с коня и совлечь свои тяжелые доспехи. Впервые за четырнадцать лет расставшись с Стейси более чем на несколько часов, я чувствовала не освобождение, как мог бы предположить любой земнородный, а больное зудящее зияние на том месте, где был центр моей души и основа моей жизни. Умом я не теряла надежды, что осколки разбитого каким-то чудом срастутся, но сердцем понимала, что это — несбыточное мечтание, вроде грез о том, что пуля сама собой вылетит обратно из раны.